В стенах северного дворца

Обещанное наказание заставило немного подождать себя. У Мобэй-цзюня было множество управленческих дел, не терпящих отлагательств. Да и ради кого? Постельного раба, который возомнил о себе слишком многое? Сущий пустяк, по сравнению с присоединением новых территорий к Северным землям. Мобэй-цзюнь уходил куда-то каждый день, но неизменно являлся к Шан Цинхуа каждый вечер, весь покрытый чужой кровью, раззадоренный и вспыльчивый. Он утыкал заклинателя носом в любую горизонтальную поверхность, заставляя согнуться пополам, и грубо брал, жестко сдавливал хрупкую шею когтистой рукой, оставляя ужасные синяки и кровоточащие маленькие ранки. В эти несколько дней Шан Цинхуа чувствовал себя как никогда плохо. Яркие метки по всему телу болезненно ныли, поясницу нещадно ломило, нежная хризантема, кажется, потеряла всякую чувствительность. Происходящее уже казалось ему сущим страшным и мучительным наказанием, что Мобэй-цзюнь оказался настолько мстительным и горделивым, что жестоко мстил за легкую рану незначительного слуги. А может, он просто настолько ненавидел бывшего лорда Аньдин, что просто искал повод доставить заклинателю больше страданий. С ночи до вечера время тянулось медленно, лениво, Шан Цинхуа большую его часть безучастно сидел в роскошном бассейне с горячей водой, отрешенно наблюдая поднимающимся паром, за плавающими на поверхности веточки целебных трав, вдыхал их горький запах, против воли вспоминая Цяньцао. Их бесконечные поля, усеянные целебными растениями, свежий, успокаивающий и бодрящий аромат лекарств, довольно специфический, но приятный. Вспоминал добросердечного Му Цинфана, сострадательного, но с прочным внутренним стержнем. Иногда Шан Цинхуа гадал, какая же участь постигла его доброго шиди. Ло Бинхэ мстил только тем, кто его обидел, а Цинфан никак не пересекался с полудемоном, ни до его падения, ни после. Не то чтобы их связывали какие-то близкие отношения, просто Му Цинфан был одним из немногих людей с кем приятно общаться. И Шан Цинхуа точно не помешали бы умения талантливого лекаря. Он полностью расслабился, позволяя воде держать его тело в приятной невесомости. Открытые ранки легко пощипывало, Шан Цинхуа слабо улыбался этой боли, которую и назвать так нельзя, зная, что так действуют заживляющие отвары, ведрами добавляемые в воду. О, Небо, как он до этого докатился? Ранее он всеми способами избегал боль, будь то его или чужая, а сейчас она стала его извечной спутницей, чем-то неотделимым. Шан Цинхуа пугало это. Что-то в нем неуклонно менялось, вопреки всему ломалось, а не сгибалось, подстраиваясь под окружение. Он старался об этом не думать, иначе рухнет в болото этих мыслей, не в силах выползти, давая благодатную почву для роста отвращения к себе и миру, которое вырастет мощным деревом с проклятыми цветами саморазрушения. В итоге его ждет смерть, смерть от собственных рук. Прибежал к тому, отчего изо всех сил старался скрыться. «Забавно получилось бы», — усмехнулся про себя, а сердце колотиться от ужаса, что мысли о гибели веселят его. С криво растянутых в широкой улыбке губ сорвался короткий смешок, который Шан Цинхуа, давясь воздухом и смехом, пытался запихнуть обратно в грудь, пока это все не вылилось в полноценную истерику. Шан Цинхуа ненавидел истерики, эту неспособность контролировать себя и свои реакции, а особенно горькие отвары, которыми ему насильно заливают в горло, вызывая очередные приступы полусумасшедшего смеха. После них силы полностью покидают тело, он превращается в полуживую куклу, абсолютно лишенную эмоций и связных мыслей, на это просто нет сил. Когда он пребывает в таком состоянии, к нему всегда приходит Мобэй-цзюнь. Смотрит почти безразлично, с тонким налетом любопытства в льдистых глазах — что игрушка еще выкинет? Это было унизительно, ужасно, вызывало отвратительное чувство беспомощности, какое он не испытывал, будучи шпионом. Спустя время он успокоился, вдыхая сладковатый запах сандала и цветочное благоухание лаванды. Вовремя, в комнату зашли служанки, с безразличными, словно высеченными из камня, лицами вытерли его, высушили волосы, помогли одеться и под чутким присмотром отвели в покои. Там уже находился Мобэй-цзюнь. Величественный, красиво разодетый, с непривычно аккуратно уложенными волосами и сверкающими сапфирами в ушах. Столь официальный вид мог значить только одно — заседание Совета. Непонятно только, зачем он пришел к Шан Цинхуа, чего хочет. Северный король смерил бывшего лорда Аньдин невыразительным взглядом, скрестив руки на груди. — Раздевайся, — его приказ росчерком молнии порвал тишину комнаты и раскатистым громом врезался в сознание заклинателя. Он поджал губы и чуть склонил голову, чувствуя подступающие слезы обиды и унижения, принялся развязывать одежды. На пол упал сначала теплая накидка, затем пояс, верхнее ханьфу. — Хватит, — еще один приказ прозвучал, когда на Шан Цинхуа остался только тонкий нижний халат. Мобэй-цзюнь схватил его за запястье, передав крупицу своей энергии, чтобы человек не замерз до смерти. — Следуй за мной. Ступни кололо от обжигающего холода пола, тело содрогалось с такой силой, что дрожь больше походила на конвульсии, пальцы давно окоченели и потеряли свою чувствительность, дыхание вырывалось из горла с невнятным хрипом. Про себя Шан Цинхуа удивлялся — как он еще может идти? Ноги слабели с каждым мгновением, голова нещадно кружилась и казалось, что он вот-вот потеряет сознание. Мобэй-цзюнь уверенно шел вперед, даже не оглядываясь на свою игрушку, уже почти поломанную. Двери тронного зала с глухим стуком раскрылись перед королем, многочисленные советники, министры и генералы склонили голову в почтении, пока правитель шествовал к трону. За ним, как на привязи, плелся Шан Цинхуа, спотыкаясь на каждом шагу, он подошел вплотную к Мобэй-цзюню, стоило тому устроиться на троне и поманить рукой. Коротко хмыкнув, он безжалостно разодрал тоненький пояс нижнего халата, вырвав у заклинателя полузадушенный вскрик. Ноги подкосились, и он ломаной куклой упал подле трона, съежившись под липкими, презрительными, омерзительными взглядами демонов, дрожа от пробирающего кости холода, стараясь насколько возможно запахнуть халат. Мобэй-цзюнь, как ни в чем не бывало начал заседание, более не обращая на человека своего внимания. Разум Шан Цинхуа находился словно в тумане, у него не было сил не на что, ни на крики, ни на смех, ни на эмоции. Холод безжалостно проникал в тело, которое била страшная дрожь, накатила неприятная сонливость, голоса доносились, словно через толщу воды. Он положил ладонь на ледяной пол — он не почувствовал холода — кожа почти слилась цветом с синеватыми плитами. Это показалось почему-то донельзя смешным, тело Шан Цинхуа приобретет цвет льда, и он навсегда останется подле трона, слившись с ним цветом. Замерзшее тело не сгниет, оледенеет и останется жалкой, сгорбленной фигурой на-веч-но. Из горла вырвался каркающий смех, тихий и хриплый, из-за архитектуры зала он был прекрасно слышан во всех углах. Демоны неприязненно морщились и кидали на сумасшедшего человека высокомерные взгляды, полные отвращения. Один из генералов прервал свой доклад, на его грубом, кривом лице застыло недоуменно-возмущенное выражение, которое в другой ситуации непременно было презабавнейшим зрелищем, но Шан Цинхуа не мог им насладиться, все еще заливаясь собственным больным смехом. Северный король, казалось, только вспомнил о присутствии слуги подле себя и почтил его своим драгоценным вниманием. Холодные голубые глаза замечали каждую деталь: болезненную синюшность кожи, мутный, влажный от выступивших слез, взгляд, чудовищная дрожь, безжалостно пробивающая столь слабое человеческое тело, еще чуть-чуть, и разломается, не соберешь потом. Мобэй-цзюнь нахмурился. — Отведите его в покои и вызовите лекаря, — слуги оперативно подхватили его на руки и бесшумно, под внимательным взором повелителя, понесли Шан Цинхуа прочь. Чего он уже не помнит, собственное сознание милостиво утащила его в зыбкую темноту.

***

Наказывать подобным образом Мобэй-цзюнь его больше не будет. И дело даже не в нежелании повторяться, или из прихоти придумать что-то новое, а том, что Шан Цинхуа тяжело заболел. Не то чтобы северного короля это волновало, конечно нет. Но человек выглядел столь жалко и плохо, что никаких чувств, даже плотских, не возникало. Только глухо раздражение и неудовлетворенность. Маленький отряд лекарей почти целыми днями роем пчел суетились вокруг широкой кровати, на которой в лихорадке метался бывший лорд Аньдин. Под страхом смерти они выполняли свою работу качественно и бесшумно, кучкуясь в дальнем углу покоев, чтобы не тревожить больного, но и держать его в поле зрения. Шан Цинхуа метался в бреду три дня. Он пришел в себя ночью, измученный, разбитый и абсолютно беспомощный. Горло пересохло, и он намеревался взять воду, приподнялся на локтях, уже почти встал, как на его лоб, прикрывая глаза, опустилась чья-то ладонь. Изумительно прохладная, Шан Цинхуа вцепился в нее, как в свой последний шанс на жизнь, быстро проваливаясь обратно в небытие. Мобэй-цзюнь с некоторым удивлением, которое выражалось чуть шире раскрытыми глазами и чуть вздернутыми бровями, смотрел на человека, слабо, но цепко держащего его руку, чувствовал его необычный жар, впервые за долгие-долгие годы знакомства наблюдал за легкой полуулыбкой слуги. Мягкой, искренней, совсем не сумасшедшей, когда губы, дрожа, кривились, растягивались, трескались. Улыбка поправившегося человека сквозила облегчением, жизнью, чем-то светлым и красивым. Что-то с громким, звонким треском сломалось… Снова.