Бездомная кукла

Всю ночь над полями Нарнвинга висел туман. Такой плотный, что когда Брегинти отодвигал тряпичный полог повозки, ему казалось, что и сама повозка и лошади давным-давно увязли в душном темном киселе, на самом деле никто никуда не движется, а искаженный туманной зыбью стук копыт и чавканье колес — это просто иллюзия, чтобы сбить возниц с толку. Впрочем, ему было уже все равно. Пусть туман поглотит и лошадей и длинную процессию крытых телег и его, Брегинти. Тусклый огонек стеклянного светильника освещал убогое убранство повозки и других таких же, как он, кукол внезапно ставших ненужными своим хозяевам. Горло сдавил болезненный спазм, Брегинти мелко задрожал. — Холодно? — участливо обратился к нему один из сопровождающих. Брегинти отрицательно покачал головой, но кариец только поцокал сочувственно и поправил толстый колючий плед на плечах куклы, одетой лишь в шелковую белую сорочку да щегольскую пару из брюк и жилета цвета топленого молока. Прохладно для начала осени, но холод волновал в самую последнюю очередь. Брегинти закрыл глаза и откинул голову назад, надеясь хотя бы задремать, но вместо сна в голове вновь и вновь всплывали картинки, как его выгоняют из дома, куда он приехал еще юнцом, в нарядной цветной коробке и где он прожил почти всю сознательную жизнь. И все кончилось в один далеко не прекрасный день. Он кричал и плакал, а хозяева вдвоем выталкивали его через весь палисадник. Потом он целую вечность стоял, намертво вцепившись в чугунные прутья ворот, пачкая дорогой, сшитый специально для него наряд. Соседи высыпали из своих домов, развлекаясь нечастым на чопорной, аккуратной улице скандалом. Некоторые недавно тоже избавились от своих кукол и теперь наблюдали за локальной семейной драмой с плохо скрываемыми завистью и злорадством. Куклы были покорны, но мало кто из них был привязан к хозяевам так, как Брегинти. Красивые, смуглые золотоглазые существа уходили из постылого плена в новую свободную жизнь, брезгливо, как грязь, стряхивая с себя старые имена и воспоминания о хозяйском доме. Будущее пугало неизвестностью и одновременно пьянило перспективами и правом на выбор, которое уже никто не посмел бы отнять! Но только вот не все куклы были этому рады. Выбора перерождаться или нет, им тоже не предоставили. Брегинти не хотел. Ему не нужны были ни золотые глаза, ни плебейски темная кожа, ни отрастающие с неприличной скоростью густые смоляные волосы. Но даже если с перерождением можно было смириться, то еще одна страшная перемена окончательно сожгла мосты в прошлое. Приказ короля освобождал кукол, а карийский народ готов был принять новых поселенцев из числа переродившихся, но вовсе не из-за этого Брегинти лишился дома. А из-за страха. Перерожденцы мстили бывшим владельцам. Не все, но череда громких и жестоких убийств, прокатившихся по столице и окрестным городам склонила чашу весов не в пользу остальных. Чудовищная несправедливость того, что из-за каких-то умалишенных Брегинти оказался на улице, словно бракованная вещь, рождала в душе бессильный протестующий вой. Брегинти не хотел никого убивать! У него даже в мыслях такого не было! Зачем же и его под одну гребёнку с остальными? Он не допускал ни единой мысли, что с теми убийцами обращались настолько дурно, что смерть хозяев давала им хоть какое-то отмщение. У него же было все хорошо! Хорошо! Брегинти уткнулся лицом в грязный рукав, который тут же стал мокрым и горячим. Он не хотел показывать слез перед карийцем. Тот бы не понял, о чем убивается бездомная кукла. — Звери, какие звери, — пробормотал туземец и ласково погладил Брегинти по голове. —  Ничего, скоро будем дома, там забудете своих собак-хозяев. Будет тепло, много еды, хороших, ласковых женщин и море будет петь колыбельные по ночам. Никто не будет бить и издеваться. Брегинти хотел бы крикнуть, что его никогда не били, но что можно крикнуть, если во рту вместо языка недоразвитый обрубок. Да и Бездна бы с ним с языком. Не нужен он ему был до конца дней, только бы ничего не менялось. И был дом, уютная комната на чердаке, ну и редкие эпизоды, когда хозяева брали его к себе в кровать, чтобы брак не был таким скучным. Эти несколько раз в декаду можно было и потерпеть. Тем более, что с возрастом терпеть приходилось гораздо реже. Брегинти хоть и не утрачивал молодости и холодной кукольной красоты, но, очевидно, уже весьма приелся стареющей паре и, наскоро, удовлетворив одного или обоих супругов, уходил к себе, никем не удерживаемый, как сытый, своенравный домашний кот. Днем он помогал хозяйке в быту, занимаясь уборкой, стиркой и иногда готовкой, сопровождал ее на рынок, помогая нести покупки, да следя, чтобы юркие вороватые бродяжки не вытащили из сумочки кошелек. Он жил так уже почти тридцать лет и прожил бы еще столько же и больше, если бы не ужасное перерождение и предшествовавшие этому события. Брегинти не знал всех подробностей, только слухи, которые хозяйка обсуждала с другими такими же кумушками, собиравшимися на ежедневный чай и сплетни в уютных гостиных друг у друга. Из слухов этих выходило, что наследный принц завел себе однажды странную говорящую куклу, которая незамедлительно втерлась к нему в доверие, а после стала ввергать во грех и неизменного в течение многих лет главу Церкви, великого Отца Енакарру. Не иначе было в этом вмешательство самого Дьявола, вселившегося в ту коварную куклу. Итог, несложно догадаться, был наипечальнейший: одержимый убил короля, едва не убил наследника, а на суде дьявольским внушением принудил Отца Енакарру пойти против святых братьев. Сие, впрочем, не спасло его от справедливой казни, на которую явился дух убиенного Енакарры на крылатой белой лошади и забрал грешника с собой, дабы предать того священному суду. И хотя было несколько странным, что место Енакарры занимала теперь его бывшая кукла, представленная к венцу завещанием безвременно почившего Великого Инквизитора Фрериса, истратившего свои жизненные силы в битве с обезумевшим Енакаррой, и одобренная всем патриархатом, но простым ли людям о том судить? В частности Брегинти, которого политика интересовала не более, чем рыбу лунный свет. И не интересовала бы далее, не исчезни из продажи вдруг пилюли и не подвергнись его тело перерождению. Не было больше у хозяев милого домашнего котика, а держать в доме потенциально опасного хищника они не собирались. Брегинти стоял перед запертыми воротами до самого вечера, не веря в реальность происходящего. Соседи давно разошлись, а с неба лил холодный противный осенний дождь. Но Брегинти не замечал мокрой одежды. Оцепенев от боли, он стоял на мостовой с небольшим дорожным чемоданом, собранным ему хозяйкой, и смотрел как наступивших сумерках его дом загорается уютными желтыми огнями. Только окошко на самом чердаке, в его бывшей комнате оставалось темным. Обходивший улицу полицейский безуспешно тряс его за плечи, нудно выпытывая кто он таков и отчего отирается возле жилищ уважаемых горожан, а затем отвел в участок и долго совещался с начальством, куда девать перерожденца в дорогой, но безнадежно испорченной одежде, пока он не натворил каких бед. Ночь Брегинти провел сидя на истертом диванчике в дежурке, глядя в одну точку на крашеной зеленой краской стене, не реагируя на попытки полицмейстеров расшевелить его и напоить горячим бледным чаем. Бедняга, хоть и обсох у печки, но периодически его сотрясали волны озноба, и служители порядка всерьёз опасались как бы он не помер. Может ему бы и позвали врача, который по куклам. Но единственной в городе клиники, принадлежавшей господам Абирусам больше не существовало, а здание несколько месяцев назад снесли вместе с фундаментом. На всякий случай его несколько раз водили по нужде, чтобы не пришлось потом еще и диван оттирать, к радости служивых, кукла соображала куда и зачем его вели, покорно спуская штаны и стыдливо притворяя за собой обшарпанную дверь сортира. А утром за ним пришли карийцы. Безымянного перерожденца передали карийскому посольству, и через пару дней Брегинти в теплой, тряской телеге в компании других таких же кукол двигался в сторону портового Нарвинга, где их ждал корабль с билетом в один конец. На острова. Туземец присел перед Брегинти на корточки и бесцеременно оторвал его лицо от рукава, а после, бережно удерживая широкими теплыми ладонями, проговорил: — Не плачь, не растравляй свое горе, не давай пищи злым духам. Все будет хорошо! Я тебе говорю. Не веришь? Не веришь. Ну да и не надо. Сам увидишь, как я сейчас вижу, что у тебя все будет хорошо. И счастье будет и любовь. Ты только не плачь, не зови злых духов. Они только и ждут, чтобы утащить тебя в Вечную Тьму. Оставайся под звездами. Над морской гладью ночами знаешь, какое небо? Все сияет и переливается и морские воды горят голубыми и зелеными огнями. Ты увидишь. Ладонь скользнула ниже, крепкие пальцы приподняли подбородок и губы встретились с губами. И жаркая волна бросилась вниз от чужого языка во рту, а дыхание остановилось в груди. Брегинти ахнул, мертвенное оцепенение пропало, живое тепло прогоняло боль и тьму, освобождало сдавленное тисками сердце, которое заколотилось вдруг сильно и часто. Кариец отстранился. Он улыбался, чуть насмешливо, но без тени издевки. Белые зубы и оранжевые глаза озорно сверкали в тусклом свете повозки. — Вот так лучше, — проговорил он довольно, — уже смотришь по другому, не как старик, ждущий, когда Тени придут за ним. И тело твое слышит и ждет любви. Лицу снова стало жарко, но уже от стыда. Возмущенно замычав, Брегинти оттолкнул от себя туземца и опасливо оглянулся по сторонам, но остальные пассажиры спали, а товарищи карийца делали вид, что ничего не произошло, только кивали одобрительно, переговариваясь на своем языке. Брегинти никогда не слышал этого языка — карийцев в их доме не бывало, но ему казалось, что он почти понимает слова. Почти… Но думать об этом не хотелось. Гораздо больше его занимали ощущения, порожденные поцелуем дикаря. За свою долгую жизнь он, разумеется, не раз испытывал плотское желание и даже получал некоторое удовольствие от совокуплений с хозяевами, но никогда его так не воспламенял простой поцелуй. Его раньше не целовали молодые красивые люди, и Брегинти был уверен, что легкое томление в паху — это все, на что он был способен, что в юности, что теперь. Горячие волны бродили по телу, требуя продолжения. Ох, Спаситель! Какое бесстыдство! Брегинти завернулся плед, как гусеница в кокон, и сердито посмотрел на карийца, который тихо засмеялся, погладил его по щеке и пересел к своим. — Спи, — кинул он через плечо. — Это только начало. Был бы у Брегинти язык, он бы спросил начало чего, но языка не было, как и внятных мыслей, что бы могли означать слова карийца, поэтому Брегинти вздохнул и неожиданно для самого себя провалился в сон, уронив голову на колени. — Возьмешь его в супруги, Ньи? — улыбнулся Чейдари, кивнув на богорожденного, которого сейчас утешал Ньигийат — воин и лучший охотник племени, обычно такой скупой на прилюдное проявление чувств. — Нет, — молодой воин покачал головой. — Не по нраву тебе? — подначил по-доброму Харим, безумно скучавший по ждущим его дома жене и маленьким сыновьям. Ньи повернулся и долгим ласкающим взглядом окинул временного подопечного. Томная, зрелая красота и затаившаяся в грустных глазах сила духа и страсть, которой тот пока еще сам не осознает. Не для Ньи. Это прекрасное дитя богов предназначено другому, равному, тому, кто сможет раздуть искры божественного огня в страдающем сердце. Но все-таки как хорош! Жаль, Ньигийат только простой воин, он не умеет врачевать души. Богорожденный, уткнулся лбом в собственные колени и, видимо, заснул. Ньи повернулся к товарищам. — Он предназначен другому, — со вздохом сообщил он, — я чувствую так. — Но он так пылко отвечал тебе, — возразил Чейдари. — Боги дали бы знак, — веско отрезал Ньи, и спор тут же прекратился. Что есть, то есть — воля богов непреложна. Чейдари поцокал и завел разговор о погоде, улове и стае ашкири, что снова безобразничает в лесах и слишком близко подходит к деревне. Остальные с живостью подхватили беседу, стараясь только говорить потише, чтобы не тревожить несчастных богорожденных, которым предстояло еще немало трудностей и испытаний в новом жизненном круге. *** Утром следующего дня процессия прибыла в Нарнвинг. Нищий, серый, деревянный городишко, пропахший рыбой, солью и подгнившей древесиной не понравился Брегинти. Он не разделял восторгов других кукол высовывающих любопытные мордашки из остановившихся повозок и радостно мычащих на любую диковинку — домики на сваях, висящие повсюду рыболовные сети, трактир, украшенный чучелом здоровенной голубой рыбины с острым, как клинок, носом. В длинной процесии уныло тащился он вместе с остальными в гавань, кутаясь в свое колючее страшное одеяло, неудобный дорожный чемоданчик с пожитками оттягивал руку и неимоверно раздражал. Ночной поцелуй теперь казался бредовым видением, и глядя на провожатых даже не мог вспомнить лица своего утешителя. И его, конечно же, никто не вспоминал и не искал взглядом. Померещилось, заключил Брегинти, вновь погружаясь в пучину безрадостных мыслей. Нет, будь он помоложе, может быть ему легче было бы принять такие перемены, но время, милосердное к внешности, не щадило душу. Глядя на молодых восторженных собратьев по несчастью, Брегинти чувствовал себя глубоким стариком, которого сдернули с любимого и привычного кресла-качалки и отправили против его желания Бездна знает куда. А кого это волнует? Король Эдвик еще слишком юн, чтобы понимать все последствия принятого им решения, а его новому Великому Инквизитору не нужно покидать роскошные покои в королевском дворце. Нет, пожалуй Брегинти действительно брюзжит, как старый вредный дед, что водился у них в соседях. Старик, кстати, тоже от куклы избавился, а милый дурачок со счастливым смехом кинулся к карийцам, пришедшим за ним, скидывая на бегу и теплое пальто и хорошенькую шапочку с длинными пышными перьями. Корабли карийцев, на деле оказавшиеся просто длинными глубокими лодками с тентами, сооруженными в носовой части, покачивались у причала. Брегинти с опаской рассматривал ненадежные транспортные средства и думал, что после всех пережитых несчастий ему только не хватало утонуть в хлипкой туземной лодке. Погода не баловала путешественников. Серое небо тяжело набрякло готовой пролиться влагой, мерзко пахнущие тиной волны зло цеплялись за берег грязными серо-зелеными пальцами, а горизонт и вовсе исчезал в белесом туманном мареве, стирая границу между небом и водой. Брегинти снова стало жутко. Хотелось броситься и, не оглядываясь, бежать назад от зловещего моря и длинных траурных лодок с суровыми смуглокожими гребцами, чьи обнаженные до пояса крепкие тела не замечали промозглой осенней хмари. Жалобно, словно провожая людей в последний путь, кричали чайки. Брегинти закрыл уши руками и зажмурился, стараясь успокоиться. На плечо легла чья-то рука. — Идем, — он узнал голос, открыл глаза, но не решился поднять головы. Ночное воспоминание обожгло щеки. Было невыносимо стыдно. Над головой раздался вздох и его повели, все так же обнимая за плечо. Было очень страшно заставить себя шагнуть с твердых досок причала в качающуюся, проседающую чуть ли не до воды лодку, поэтому кариец просто приподнял его и легко переставил через борт. Брегинти ахнул, потеряв равновесие и позорно, на четвереньках, бросился в укрытие тента под смешки карийцев и сочувственные вздохи кукол, многие из которых тоже ни разу не плавали на кораблях и тоже ужасно боялись. Когда лодки с пассажирами отчалили, случилась другая напасть. Брегинти укачало. Ему пришлось покинуть тент и провести большую часть времени носом за борт, безуспешно борясь с тошнотой, хотя рвать было особенно нечем. Из всей еды, что ему предлагали за эти несколько дней, он соглашался лишь на чай и небольшие ломтики хлеба. Есть не хотелось и, несмотря на урчание в желудке, сами мысли от еде вызывали лишь отвращение, а аппетитные ароматы предлагаемых похлебки и каши с мясом оставляли Брегинти равнодушным. А теперь то и подавно. Мучимый морской болезнью, он висел вниз головой, вдыхая терпкий соленый запах морской воды, да полоскал ею же рот, с неприязнью рассматривая собственные смуглые ладони в обрамлении истрепанных грязных шелковых манжет. К чести карийцев никто не потешался над его бедой. Ему предлагали воду, горячий травяной отвар для уменьшения тошноты, а знакомый провожатый по имени Ньигийят постоянно находился рядом, помогая обессилевшему Брегинти не потерять последние крохи самоуважения из-за проблем с гигиеническими процедурами. И Брегинти был безмерно благодарен за эту молчаливую заботу и участие, которые он никогда не видел в чистом и уютном хозяйском доме. Изредка, когда он болел, и ему просто вызывали врача из клиники Абируса и нанимали оттуда же сиделку, которая делала лишь то, что от нее требуется, не утруждая себя даже парой добрых слов. А оказалось, что это очень важно и приятно. Ньи шептал ему на ухо слова утешения, а по ночам, прижимая к горячей, как печка, обнаженной груди, украшенной затейливыми ожерельями из раковин и цветных перьев, рассказывал об Островах. О белом мягком песке, о пении прекрасных птиц, о сочных фруктах в изобилии растущих в этом ласковом солнечном краю, о маленьких деревеньках на побережье, о красивых женщинах и сильных мужчинах, о веселых детях. О старом каменном храме в горе, где живут два божественных брата, которым поклоняется карийский народ. Брегинти знал, что карийцы одинаково почитают бога Созидания и Разрушения. Необычным было, что и прежний Великий Инквизитор был карийцем. Только почему четыреста лет назад он ушел от своего народа и присягнул святой Церкви? Но даже если бы Брегинти мог говорить, он не стал бы спрашивать Ньи. Жизнь научила его не лезть в чужие дела. Сколько длилось путешествие Брегинти не помнил. Для него оно тянулось удушливой, безрадостной вечностью с постоянным ощущением тошноты в горле и мутью в голове. Но по мере приближения кораблей к Островам, погода стала меняться, и перемена эта сумела пробиться сквозь черное безразличие захватившее куклу. Небо светлело, облака становились прозрачнее, а воздух теплее. Ветер доносил до измотанных путешественников тонкие сладкие запахи неведомых цветов, а вскоре на горизонте появилась темно-зеленая полоса первого острова. Каждая деревня принимала некоторое количество богорожденных, как здесь называли бывших кукол. Люди, часто не видевшие в своей кукольной жизни ничего кроме насилия и унижений, были глубоко тронуты радушием туземцев, готовых приютить незнакомцев, дать им кров и шанс на новую счастливую жизнь. Ньигийят простился с Брегинти на третьем острове, пообещав напоследок, что они обязательно встретятся, а корабль с последней группой кукол последовал к самому большому острову, в центре которого возвышалась небольшая гора, густо поросшая лесом. Несмотря на то, что провожатые обращались с ним по-прежнему с добротой и участием, без Ньи Брегинти вновь почувствовал себя брошенным и несчастным. Но теперь он старался не поддаваться сплину, представляя, как Ньигийят неодобрительно качает головой, предупреждая о злых духах насылающих тоску и поджидающих отчаявшиеся души. Вот и причал, наконец-то твердь земная, пусть и довольно мягкая засчет песчаного берега. Выше, в гору, виднелась деревня, которая и станет теперь их постоянным пристанищем. Брегинти подумал, что большая часть жителей, наверное, собралась теперь здесь, встречая новых жильцов. Пестрая галдящая толпа повлекла оставшуюся дюжину кукол к деревне, где уже оджидали их старейшины. После краткого знакомства, утомленных долгим плаванием путешественников расселили в маленьких незатейливых хижинах без особенных удобств, но вполне пригодных для жизни, если не привередничать и забыть о том, что ты был столичным жителем. Брегинти с любопытством осматривал тонкие деревянные стены домика, который ему достался. Жилье явно было рассчитано на одного человека, против чего Брегинти не возражал. Ему не хотелось бы делить свой укромный уголок с молодыми и шумными соседями. Наверняка здесь уважают возраст и подобное открытие не могло не радовать. Земляной пол устилали соломенные циновки. Не коврики в хозяйском доме, но зато не нужно чистить и проще поменять. Правда, скорее всего ему придется освоить науку плетения соломенных дорожек самостоятельно, но имея некоторые навыки рукоделия, коим хозяйка со скуки обучила когда-то Брегинти, затея представлялась не слишком сложной. У дальней стены домика располагался низенький топчан с парой наброшенных на него шкур. Конечно без подушек и одеял. И к такой неудобной постели тоже придется привыкать, одна радость на островах достаточно тепло, чтобы была реальная нужда кутаться по ночам. Да и в пару тощих шкур особенно не завернешься, они здесь больше для украшения, как и плетеная из прутьев и веревок подвеска с яркими перьями, свисаюшая с потолка. Очага в хижине конечно же не было, да и смысл разводить огонь в таком крошечном помещении, быстрее задохнешься, чем приготовишь обед. Но вроде бы рядом с хижиной Брегинти видел что-то похожее на глиняную печурку… Есть вот только пока совсем не хотелось. Зато нашлась новая одежда. На дикарский манер, конечно. Короткие просторные штаны из грубой зеленой ткани да ожерелье из перьев и маленьких блестящих раковин, должное заменить верхнюю часть наряда. Обуви в туземном костюме не предполагалось. Некоторое время он сидел на топчане, наслаждаясь прохладным полумраком нового жилища, прислушиваясь к непривычным звукам близкого моря и леса, вдыхая сладко-соленые, нагретые солнцем запахи. Нет здесь привычного цоканья лошадиных копыт и грохота самоходных повозок, в обилии заполнивших улицы последние полгода жизни Брегинти в столице. Не доносилось запахов роз и жирной черной земли с клумб в хозяйском саду. Прошлого больше не существовало. А впереди была неизвестность. Брегинти встал и подумал, что надо бы переодеться, но отсутствие двери или какой-нибудь занавески заставило его передумать. В конце-концов его костюм еще не так уж испорчен, чтобы щеголять в зеленых штанах и ожерелье на босу грудь, а свежую одежду, что лежала в чемодане, стоило поберечь на черный или, в крайнем случае холодный, день. Как мог он оправился, пригладил пальцами густые сильно отросшие с перерождения волосы и вышел на улицу. Яркое солнце било в глаза, а от горячего воздуха тело моментально вспотело. Новички смеялись, красуясь друг перед другом в новой одежде, местные помогали им обустроиться. Общение с обеих сторон в основном велось жестами, но на удивление все друг друга понимали. Многие крарийцы владели языком королевства, но не у всех кукол была физическая возможность им отвечать, а те, кто мог не слишком хорошо управлялись с артикуляцией после многолетней немоты. Возле одной из хижин валялся раскрытый саквояж, возле которого толпились любопытные дети, расматривая чье-то уже ненужное кружевное исподнее, вышитые сорочки и тонкие белые чулки. Непрактичная молодежь спешила расстаться с прошлым. На Брегинти тоже смотрели, бесцеремонно показывали пальцем и шушукались. Это не задевало его. В отличие от горожан, туземцы выглядели куда и искреннее и добрее. Здесь тебе не будут лицемерно улыбаться, говоря за спиной гадости. Здесь было просто и легко, а дальше лучше пока не загадывать. Брегинти прошел вдоль хижин, постепенно спускаясь к побережью. В узконосые ботинки быстро набился песок, покоробившаяся от влаги кожа натирала ступни сквозь чулки, и в итоге Брегинти снял ботинки, скатал и затолкал в них чулки и понес в руках, в глубине души понимая, что их стоило бы выкинуть в море, ведь в такой обуви хорошо ходить по чистой мостовой, а таковой не наблюдалось на многие мили вокруг. Идти по горячему песку было не очень приятно, но Брегинти нашел, что его новые смуглые ступни хорошо смотрятся на жемчужно-белом мелком песке. Затем отбросив эту мысль, как чрезвычайно глупую, он продолжил идти вдоль берега, не забывая оглядываться, чтобы не потерять из виду деревню и не заблудиться. Спустя еще несколько минут, ему пришлось расстегнуть жилет и воротничок сорочки. Легкая на первый взгляд ткань во влажной жаре оказалась душной и неудобной. Брегинти подошел ближе к воде, надеясь, что морской бриз принесет хоть немного прохлады и, заприметив горку из небольших валунов на мелководье, устремился к ней. Он расположился на одном из крупных камней, бережно устроив рядом ботинки и, следя, чтобы они не скатились по пологому краю в воду. Птичий крик заставил его забыть об обуви и задрать голову к небу. Пронзительно голубая синева поразила куклу, и тысячи тысяч раз виденное небо оказалось таким захватывающе незнакомым и странным. Это небо он никогда не видел. Залитое солнцем, пропитанное солью, испещренное росчерками невиданных птиц и кружевными лентами облаков, сплетенными ветрами на умопомрачительной высоте. Волна ударила в валуны, обрызгав прохладными каплями босые ступни, и сердце Брегинти вновь защемило от одиночества. Разве есть для него место в этом удивительном чужом мире? Разве новообретенное сходство с карийцами дает ему право стать частью загадочного народа? Где вообще место старой, никому не нужной куклы? В шум прибоя, между тем, вплелся украдкой, какой-то новый звук. Человеческий голос. Пение. Мелодия льющаяся сквозь зелень листьев, стелющаяся по белому песку, шепчущаяся с морем. Брегинти обернулся. Еле заметная тропинка уходила вверх по зеленому холму. Что там? Святилище? Пение, без сомнения, доносилось именно оттуда. Брегинти слез с валуна и побрел к холму. Волна ударила в валун, ботинок скатился по нагретому камню, белая ленточка чулка развернулась и закачалась в зеленоватой воде, привлекая мелких разноцветных рыбок. После непродолжительного подъема тропинка привела Брегинти на тщательно очищенную от зелени площадку, посередине которой действительно были устроены ворота из грубо обтесанного желтого песчаника. Кривые острые края камней казались зубастой пастью обрамляющей черный провал явно рукотворной пещеры в спрятавшейся в зелени скале. Пение доносилось оттуда. Брегинти понимал умом, что будет огромной бестакностью лезть в туземное святилище, но голос теплый, мягкий, с хрипотцой завораживал и манил его, лишая всяческой воли. Слова превращались в путы, обещали ответы на роившиеся в голове вопросы, затягивали безвольную куклу в прохладную черноту. Утраченное было чувство чего-то привычного родного вновь затеплилось в истерзанной душе, когда Брегинти переступил порог святилища. Он несколько раз зажмурился, привыкая к темноте, затем сделал еще несколько шагов вперед. Против его ожидания, в пещере вовсе не пахло сыростью и грибами. Нос уловил сухой запах домашнего очага. Пахло костром и душистыми травами, что его хозяйка обычно сушила, подвешивая пучками на кухне. Безотчетно Брегинти рванулся вперед, к дорогому его сердцу воспоминанию, но это был чужой дом. Не для людей. Для духов. Огонь и вправду горел здесь. Огненные языки танцевали в неглубокой металлической чаще, стоящей на каменном возвышении у дальней стены. И душистые травы не висели пучками под потолком. Их щедрые охапки с искрами и треском исчезали в пламени, сопровождаемые пением исполинской фигуры склонившейся над священным огнем. Человек казался не настоящим, а скорее тенью, живущей своей жизнью. Жилистые темные руки мелькали над пламенем, скармливая прожорливому костру засушенные дары зеленой природы, худая долговязая фигура двигалась в такт пению, едва не касаясь обжигающих языков, которые почти не давали никакого света, а только еще больше искажали очертания пещеры и незнакомца. Магнетическая мелодия рождалась в теле певца, заполняла собой все свободное пространство и заставляло тело куклы дрожать в пугающем и одновременно желанном предвкушении чего-то волшебного. Очередное приношение отправилось в костер. Едкий запах заполнил пещеру, Брегинти заморгал и начал тереть заслезившиеся глаза, а в довершение всего оглушительно чихнул. Пение оборвалось. Черная тень надвинулась на него и Брегинти не успел ничего понять, как сильные пальцы сомкнулись на горле, и он оказался прижат к ощетинившейся буграми стене. Оранжевые, словно светящиеся изнутри глаза оказались прямо перед ним, и хриплый, голос спросил: — Кто ты? Шелковистые ноты сменились шершавым песком. Волшебство исчезло. А сам Брегинти замер, пораженный тем, что понял вопрос, заданный на туземном языке. Но, конечно, ответить на него при всем желании не мог. И не только потому, что ему было нечем отвечать, а и потому, что он и дышал-то с большим трудом из-за ручищи, почти раздавившей его горло. Не дождавшись ответа, незнакомец так же за шею выволок его наружу. Ослепительный солнечный свет заставил Брегинти зажмуриться, а заодно привел в чувство, и он из последних сил вцепился в пальцы незнакомца, пытаясь разжать захват. — Кукла. Хватка исчезла, Брегинти с шумом втянул воздух и закашлялся, отмечая, что на этот раз язык был ему знаком — наречие королевства. И в одном-единственном слове было столько брезгливого отвращения, сколько бы не нашлось в самой глубокой грязной канаве, самых бедных городских трущоб. Отчаяние вновь захватило несчастного Брегинти, ноги ослабели и он осел на землю прямо под ноги туземца, что впрочем придало ему, наконец, некоторую опору, и Брегинти задрал голову, рассматривая шамана, чей ритуал он нечаянно прервал. Увиденное поразило его неимоверно. Прежде всего удивительным сходством с низложенным великим инквизитором Енакаррой, портрет которого Брегинти видел на титульном листе молитвенника хозяйки. Великий Инквизитор изрядно с тех пор состарился, поседел и вместо богатой черной сутаны и бархатного венца носил на полуобнаженном теле холщовую зеленую юбку и расшитую налобную повязку с разноцветными перьями и ракушками. — Что ты здесь делаешь? — злобно спросил шаман. — Ты разве не знаешь, что сюда нельзя приходить никому кроме меня? Брегинти отрицательно замотал головой и развел руками. Шаман презрительно скривился: — Все ясно. Безголосый. Хитрозадый Дейи должно быть счастлив был сбагрить вас на наши головы. Всех увечных, калечных и дураков. Брегинти едва не задохнулся от возмущения. Желчные слова жреца неприятно контрастировали с теплым приемом, оказанным куклам в деревне. Неужели это все лицемерие? И забота Ньи? Но разве можно так нежно целовать увечного, калечного дурака, который будет лишь очередной обузой на шее? — Ну что расселся? — разраженно продолжила дикарская копия Енакарры, который, как говорили, отличался весьма крутым нравом и был скор и спор на смертные приговоры. — Катись отсюда, и чтоб духу твоего здесь не было! Наивозможно стараясь сохранить достоинство, Брегинти поднялся, тщательно отряхнул безнадежно погибший костюм и с вызовом уставился на шамана, который хоть и был похож на страшного Отца-Инквизитора, а все-таки не собирался сей секунд отправить куклу в церковный каземат. Не был бы он так взволнован, то сам бы поразился неведомому ранее упоительному дерзкому чувству, так сладко сжавшему внутренности в тугой ком. Брегинти медленно смерил злющего шамана надменным взглядом и, развернувшись, нарочито неспешным шагом пошел к тропинке, ведущей вниз к берегу. Опьяненный своей маленькой победой и терпким сладко-соленым запахом райского леса он спускался вниз, не оборачиваясь и не зная, что грозный Мираях Айдэ, последний шаман святилища Огненных братьев, долго, задумчиво смотрел ему вслед.