Бездомная кукла

Очутившись на пляже, Брегинти вспомнил про чулки и ботинки. Он вернулся к валунам, но море уже унесло еще один кусочек его прежней жизни. Бесцельно шатаясь по берегу, Брегинти раздумывал, стоит ли теперь возвращаться в новый, не такой уж гостеприимный дом, или подняться вооон на тот крутой утес, врезающийся в морскую гладь и прервать свое лишенное смысла существование. Он представил, как тело жестко и неловко ударяется о воду, зелено-голубую воронку, в просвете которой он видит кусочек ясного неба, а затем смыкающуюся над ним жадную морскую пасть. Образ получился чересчур ясным, и Брегинти передернулся. Лучше он эти мысли прибережет на самый крайний случай. Пока все не так уж плохо. Только шея побаливала после хватки грубияна в юбке. Но как красиво пел мерзавец! Как манко! Брегинти вздохнул и пошел обратно к деревне. Хижина встретила его приятной прохладой. Брегинти постарался встать так, чтобы его не было видно из дверного проема, опасливо прислушался к звукам, доносящимся снаружи и торопливо стащил с себя мокрую от пота сорочку. Нет, играться в городского франта тут не выйдет. Он уже далеко не мальчик, чтобы упорствовать в каких-то там убеждениях. Да и не было у него никаких убеждений. В клинике доктора Абируса этот недостаток устранялся вместе с языком, а послушание отлично вколачивалось во все отверстия длинными и твердыми предметами. Удары судьбы в принципе можно было воспринимать точно так же. Ну тут уж Брегинти точно знал, как себя вести. Дышать глубоко и ровно, и пытаться получить удовольствие. А оно и тут было. В неказистом, но его собственном домике, в теплом солнечном климате, где, он знал, никогда не бывает холодной снежной зимы, в ласковом морском прибое, запахе экзотических цветов и… в песне, слов которой он не понимал, в хриплом голосе поднявшим из глубин его души нечто темное, животное, о существовании чего он даже не подозревал. Брегинти встряхнул головой, чувствуя как мазнули по спине волосы. Крепкие, черные, густые, ненавистные… Раньше они были мягкими, вьющимися, русыми. Хозяйка, расчесывая, путалась в нежных прядях, а Брегинти лишь морщился, когда она в раздражении дергала гребнем, выдирая отдельные волоски. Но этого нового Брегинти никто не будет расчесывать, да он и не позволит. Прежде всего себе. Слепая беззаветная привязанность хозяевам, которых он почитал самими родными людьми закончилась предательством и болью. Он слишком стар, чтобы повторять подобный опыт. А Ньи… Что Ньи? Молодой парень без светских предрассудков, молодой и горячий. Брегинти не морочился вопросом, что привлекло симпатичного юношу в немолодой кукле. Кукла была прекрасна и отлично сохранилась, а перерождение, должно быть, и вовсе добавило ей привлекательности в глазах туземца. Но чувства? Увольте. Такое только в романах любовных бывает, что он украдкой почитывал, таская у хозяйки. Брегинти подумал, что не называет бывших хозяев по именам с того самого момента, как перед его носом захлопнулась калитка. Да и сами имена словно стирались из его памяти, как нечто более ненужное, как чулки и ботинки, унесенные волнами. Брегинти взял с топчана бусы, надел легкое забавное украшение на шею и засмеялся. Малюсенькие ракушки и разноцветные перышки приятно щекотали голую грудь. Эдаким чучелом да пройтись бы сейчас по рынку… Засмеяли бы городские, ох засмеяли бы! Особенно эти дурацкие шелковые брюки изгвазданные грязью. Туземные зеленые порточки куда как лучше подойдут к бусам. Колючие, как картофельный мешок, зато и не потеешь в них пуще лошади… Дыши, старина Брег, дыши и наслаждайся! Брегинти действительно потянул носом и уловил пленительные ароматы жарящегося на костре мяса. В желудке призывно заурчало. Ну, стоило надеяться, что раз уж его обеспечили жилищем, то и в куске мяса не откажут. С этими мыслями вышел на улицу и тут же оказался в гуще событий. Деревня готовилась к празднику. Прямо посреди улицы установили жаровни, где хлопотали женщины, готовившие праздничное угощение. Те из кукол, кто был посмелее, вовсю принимали участие, жестами предлагая помощь, а в ответ получая ведра, ножи, деревянные ложки с указаниями принести воды, нарезать, помешать вон то варево в котле, попробовать… Брегинти, не раз помогавший хозяйке на кухне, взялся чистить рыбу, да так ловко, что привел в восторг и полную грудастую туземку в одной только длинной зеленой юбке, гонявшую всех добровольных помощников, как котят, и ее товарок, колдовавших у жаровен. Он конечно не понимал, что ему быстро и горячо говорят женщины, но одобрительный тон и восхищенные восклицания в переводе особенно и не нуждались. Кариец из бывших кукол подсел к нему. Брегинти сразу понял, что это кукла до того, как тот открыл рот. Туземцы не смотрели так настороженно, так оценивающе, словно разбирали тебя на отдельные детальки. Так смотрели только куклы. Он отметил и чересчур правильные черты, гладкость кожи, отсутствие малейшего намека на возраст. Кукла могла быть молодой, а могла быть и его ровесником. Он ждал закономерного вопроса, но все равно внутренне сжался, когда тот был задан: — Ты умеешь говорить? Брегинти отрицательно покачал головой. — Я знаю, как тебе трудно, — незнакомец положил ему руку на плечо, — я сам прошел через это. Но скоро станет легче. Ты уже сделал шаг, следующие шаги будут проще. Здесь хорошие, добрые люди, они помогут, поддержат. Брегинти мысленно усмехнулся. Затем немного отодвинулся, освобождая место, опустил палец и написал на песке: «Такие же добрые, как жрец в пещере?» Он не хотел специально поднимать неприятную тему, но некоторые вещи лучше прояснить заранее. Собеседник с виноватой улыбкой поморщился: — Увы, исключения есть и среди них. У старого Мираяха скверный характер, ему даже местные стараются лишний раз не попадаться. Но целитель он отменный, племя уважает его таланты… А зачем ты, кстати, пошел в пещеру? «Случайно» — солгал Брегинти. А что ему оставалось? Не рассказывать же, что он как дурачок пошел на пение. Да и слов много писать. Лучше коротко и по делу. Брегинти наклонился и написал: «Твое имя?» — Вирген, — ответил собеседник и добавил, — это старое. Племенное Вашай. Это значит «ведущий за собой». Я тут что-то вроде наставника для всех новеньких. «Как Спаситель?» — с улыбкой написал Брегинти. — Ну это сильное сравнение, — рассмеялся Вашай, — я никого не спасал, я просто помогаю вам быстрее пройти путь, который долго и трудно приходилось проходить мне. «Сколь трудно?» — уточнил Брегинти. — В первый же день я отравился несъедобными ягодами, а Мираях, которого позвали на помощь, пока я корчился от болей в животе, надавал мне подзатыльников, которые, по-моему помогли лучше, чем кошмарные зелья, которые он в меня влил. Брегинти засмеялся, но тут же сжал зубы, стесняясь пустого рта с коротеньким розовым огрызком вместо языка. Вашай, конечно же, понял причину резко оборвавшегося веселья. — Мне тоже было неловко, но ты не переживай. Он отрастет, и ты снова заговоришь. Брегинти кивнул, в глубине души сильно сомневаясь на этот счет. Он не помнил себя умеющим говорить. А даже если и умел… Прошло тридцать лет. Откуда ему знать, как управляться с этой странной штукой во рту. Он едва привык к тому, что пища теперь имела вкус, и это новое ощущение вызывало ужас и радость одновременно. Радость того, что еда доставляла удовольствие, а ужас от того, что он всю сознательную жизнь был этого удовольствия просто-напросто лишен, и пища пропадала зря, удовлетворяя только обоняние и желудок. — Ох, я вижу, что только еще больше тебя расстроил, — вздохнул Вашай. — А ведь я даже еще не знаю твоего имени. «Брегинти» — написал Брегинти, затем стер надпись и снова написал: «Нового имени у меня пока нет». — Новое имя здесь просто так не дадут, — пояснил Вашай, — имя — это награда по твоим делам. Тут все в твоих руках. К ним подошла женщина, руководившая приготовлениями и что-то довольно резко высказала Вашаю. Тот расхохотался и, примирительно подняв руки, сказал несколько фраз. Женщина фыркнула и показала пальцем куда-то в сторону. — Прогоняет, — улыбнулся Вашай, переводя разговор, — уважаемая матушка Иссей, говорит, что я не посланник, а пустомеля и бездельник и других подбиваю. Но я уж промолчу, кто все утро с соседками болтал и чуть квашню не упустил… — Рагес! Суавар изир! — матушка Иссей выхватила из-за пояса юбки тряпку и огрела Вашая по голой спине. — Да иду! Иду! — на людском наречии воскликнул Вашай, из чего Брегинти сделал вывод, что Иссей отлично понимала их родной язык. — Ладно, давай, Брег, не кисни. Готовься к празднику и не ешь незнакомых ягод. Лучше найди меня и спроси, я тут много часов по кустам просидел. Все лучше, чем тумаки от Мираяха. «Учту» — начертил Брегинти, затем ополоснул палец в рыбном ведре и вернулся к чистке. А к вечеру… К вечеру он так устал, что просто сидел на поваленном стволе дерева, медленно и тщательно жевал небольшие кусочки жареной рыбы и безо всяких мыслей смотрел на костер, вокруг которого развернулось настоящее веселье. Аборигены и куклы ели, пили, танцевали и смеялись. Никто не различал своих и чужаков. Нежно и задорно звучали деревянные флейты музыкантов, сложную вязь ритмов рисовали барабанщики, безъязыкие смешно пытались подпевать одними гласными звуками, говорящие пытались петь на карийском языке и местные ужасно веселились, нарочито хватаясь за голову и затыкая уши, слыша исковерканные слова. Брегинти чувствовал себя безнадежным стариком. Хотя тут даже старики скакали не хуже молодежи. Вон деревенский старейшина как выплясывает возле хорошенькой куклы, обмотавшейся цветастой тканью, как накидкой, потому что женщины здесь носили только юбки и ожерелья из перьев и раковин, а то и вовсе ничего не носили, наготы своей нисколько не стесняясь. К Брегинти подходили, угощали сладким, некрепким местным вином и горячими темными лепешками, непохожими на привычный ему хлеб, звали танцевать, но тот только со смущенной улыбкой качал головой. Он и есть-то при всех стеснялся. Хозяевам было неприятно на него смотреть в эти моменты, и Брегинти всю жизнь ел в одиночестве на кухне, не переживая за довольно некрасивый в отсутствие языка процесс, за падающие изо рта крошки, за судорожные движения глоткой в момент проглатывания пищи. А теперь на него смотрело просто море посторонних глаз. И плевать, что многие новички точно так же неловко жевали, роняли еду и запрокидывали голову, глотая. Замкнувшись в своих переживаниях, менее всего, он думал в этот момент, что другим тоже может быть сейчас приходится преодолевать стыд. Несколько раз подходил Вашай, осведомлялся хорошо ли Брегинти проводит время, говорил какие-то теплые, хорошие слова, отчего в горле у Брегинти появлялся непрошенный ком и глотать становилось вовсе невозможно. Но он все равно был благодарен и даже промычал что-то в ответ, надеясь, что этот звук сойдет за выражение признательности. С наступлением ночи праздник как-то незаметно сошел на нет, и все разошлись по домам. И только оказавшись в своей хижине, Брегинти понял, отчего весь вечер пребывал словно в тумане. Он страшно боялся появления шамана. И одновременно ждал. Ведь не мог же такой влиятельный человек пропустить мероприятие, в котором даже вождь принял самое активное участие. Но, похоже, у Мираяха на этот счет было иное мнение. Наверное он действительно ненавидит кукол, и вряд ли больной живот Вашая был тому причиной. Ягод ядовитых и дитя неразумное наесться может, а куклы обращенные теперь все равно, что дети. Но ведь Брегинти не знал, как Мираях относится к детям. Может быть тоже не очень. Яркий лунный свет проникал сквозь неплотно задернутый полог, который Брегинти наскоро соорудил, выпросив у Вашая длинный кусок дерюги. Жара вынудила его раздеться догола, и теперь он лежал на топчане слегка прикрывшись шкурами. От глиняной чашечки с тлеющими благовониями, что стояла в изголовье, поднимался белесый дымок. Вашай вручил ее вместе с дерюгой, предупредив, что первое время мошкара будет пытаться обглодать новичка до костей и спасение будет только если окуривать помещение всю ночь. Сон не шел. Виной ли тому было новое место и обилие впечатлений, или то, что под шкурами было ужасно жарко… Брегинти раздраженно сбросил их, но легче не стало. О Спаситель! Как все это нелепо! Неправильно! Ну не получается у него просто так взять и смириться. Да он готов был бы продать Бездне душу, если б она была у кукол, только бы проснуться утром на чердаке в родном доме, с облегчением потянуться, прогоняя ночной морок, отправиться с хозяйкой на рынок за продуктами к обеду. Только бы всего этого никогда не случалось. Он с силой ущипнул себя за кожу на плече. Боль отрезвила. Нет, это не сон. Это навсегда. Проклятие? Второй шанс? А сколько отпущено новому телу? Что с ним вообще делать? Брегинти закрыл глаза провел ладонями по груди, отмечая что мышцы выступают сильнее, чем раньше, спустился ниже на плоский живот, где теперь отчетливо обозначились неблагородные «кубики», добрался ниже до курчавой поросли на лобке, провел рукой по бархатной кожице члена, поджатым яичкам, раздвинул ноги и потрогал кончиками пальцев место, которое раньше у него было таким же, как у хозяйки, скользким и глубоким. Хозяин не слишком часто использовал его так, говоря, что для этих вещей существует жена. А вот хозяйка напротив, любила. У них даже были игрушки… на двоих. Хозяину нравилось смотреть на эти игры, которые чаще всего заканчивались тем, что Брегинти оказывался между двух тел, а двойное проникновение заставляло его скулить от болезненного наслаждения. Впрочем, если собственные пальцы не врут, это пикантное удовольствие ему более недоступно. Труды хирургов безнадежно заросли. Он стал обычным мужчиной, как хозяин. Жаль. Жаль. Но вот если бы Ньи… Брегинти представил красивого молодого воина, его губы, его руки на своем теле. Ах! Ради Ньи он готов был бы даже потерпеть боль в заднице. Ньи ласковый, они бы долго-долго и сладко целовались с Брегинти, а потом Ньи закинул бы ноги куклы себе на плечи и… Брегинти шумно выдохнул, едва сознавая, что уже довольно интенсивно ласкает себя, размазывая по члену обильно выступившую смазку. Ньи! В его фантазии Ньигийят неистово вбивался в него, и его красивые губы изгибались в хищном оскале. Впервые в жизни Брегинти разрешил себе мечтать о недоступном, фантазировать что в голову взбредет и получать удовольствия, не боясь осуждения. Там, дома, это было невозможно. Страх быть застигнутым на постыдных, грешных вещах не отпускал никогда, хоть и сам он был не более чем сосудом для греха. Пальцы Ньи сжались на его горле, перекрывая доступ воздуха. Сила, страсть, жестокость, подчинение! Брегинти прожил столько лет, не сознавая своих темных желаний. Но Ньи… Нет, он слишком добр и благороден. Другой… Другой тащил его во тьму. Оранжевые глаза Мираяха смотрели прямо в душу, прожигая насквозь. Его рука на горле куклы не дрогнет. Наслаждение достигло пика и Брегинти не смог сдержать короткого крика, такого естественного в сладкой, душной ночной черноте. Снаружи хрустнули ветки. Брегинти испугался и сгреб на себя все шкуры разом. Он долго всматривался в нечеткие тени в прорехах стены, ему казалось, что за пологом кто-то стоит. Кто-то очень опасный. Но шли минуты, ничего не происходило, и только море тихо шептало свою бесконечную песню. Тени сместились. Брегинти моргнул, и ощущение, что кто-то стоит перед дверью пропало. Брегинти улегся, прислушиваясь, не раздадутся ли шаги, но так и не дождался, уснул, окончательно опустошенный и удовлетворенный, как никогда. *** Его разбудили птичьи голоса. Они будили его и раньше, но эти птицы были другими. Прихотливые островитянки в отличие от милых сердцу соловьев пели томно и страстно, вплетая сложные звуки в густой сладко-соленый воздух. Брегинти понял, что во сне снова разметал свои одеяла, но ему понравилось вот так лежать обнаженным на ласковом пестром мехе неизвестного ему зверя, ежиться от прохладного утреннего воздуха и слушать невидимых южных певцов. Тревожное вчера отступило, а солнечное сегодня обещало новые открытия. Ему, почти старику с телом юноши. Ну хорошо не юноши, но человека в расцвете сил. Перерождение не сделало его существенно выше или шире в плечах и не подарило никаких особенных талантов. Таких, чтобы он заметил. Но он и не пробовал замечать. Хотелось почитать книгу, а книги не было. Сомнительно, что у карийцев вообще есть письменность. Долго страдать по отсутствию книг, впрочем, не получилось — естественная потребность организма заставила его подняться с топчана, одеться и отправиться на поиски уединенного места. Интересно, который нынче оборот? Брегинти никогда не умел определять время по солнцу, для этого у хозяев были часы с боем. Как карийцы понимают, что пора вставать? Жители давно уже проснулись и приступили к повседневным делам. Мимо с группой мужчин прошел Вашай. Они направлялись к морю с какими-то ловчими принадлежностями вроде больших корзин с крупными отверстиями. Здесь ловили рыбу совсем не так, как в королевстве — удочками или огромными сетями, что Брегинти видел в Нарвинге. Вашай заметил Брегинти, улыбнулся и махнул рукой, приглашая присоединиться, но тот помотал головой выразительно показывая глазами на кусты. Мужчины засмеялись и пошли дальше, продолжив негромкий разговор. Когда вопрос насущный разрешился, Брегинти собрался, было, вернуться домой, но ласковое теплое солнце и свежее звонкое утро породили в голове совершенно шальную мысль. А может это были желания нового тела, которое хотело жить и радоваться, не обращая внимание на стареющую личность внутри. Да, это все именно оно! Карийское тело, а не Брегинти с дурацкими воплями пустилось вприпрыжку к берегу. Оно, глупое, на ходу скинуло штаны и, сверкая вышитым белоснежным исподним, влетело в холодную морскую воду. Старая кукла завизжала молодым голосом и окунулась с головой. Чистое, сильное чувство металось и пело внутри. Брегинти вынырнул и упал на грудь. Никто никогда не учил его плавать, но карийская кровь подсказала, как это делается. Вода ласково обнимала, каждый мускул был послушен и знал, что делать. Море не считало его чужаком. Рыбаки, отчаливающие от берега на своих длинных лодках, наблюдали за богорожденным с добродушными улыбками. Брегинти плыл вдоль берега, думая, что если он и захотел бы теперь утопиться, прыгнув с утеса, то не сумеет. Инстинкт превратит его в рыбу, едва тело коснется воды. А может попробовать? Утес, что он заметил вчера всего лишь чуть дальше валунов. А вот, кстати и они. Сколько же он проплыл? Брегинти обернулся, оценивая расстояние и удивился. Тело не ощущало ни малейшей усталости. И почему он раньше не пробовал плавать? Но сразу вспомнил. Не тянуло, не хотелось. Не было принято в обществе… Он выбрался из воды на берег. Вода стекала с тяжелых намокших волос. Брегинти скрутил волосы в жгут, отжимая их, как белье, а потом с удовольствием встряхнулся на манер собаки, повизгивая от щекотных холодных брызг. Ну, теперь точно стоит вернуться обратно, забрать штаны и хорошенько позавтракать. Плавание изрядно раззадорило аппетит. Сердце бухнуло тяжело и сильно, услышав знакомое пение. Мысли о еде улетучились, как не бывало. Глаза нашли знакомую тропинку к святилищу. Горячая волна вскипяченной ночным видением крови понеслась по жилам. Это было так сильно и ново, что он даже не попытался сопротивляться, и снова, как зачарованный, пошел на голос, стараясь, впрочем, ступать потише, чтобы не оказаться придушенным одним очень злобным существом. В верхней трети тропинки он все-таки одумался и предусмотрительно нырнул в кусты, но тут же напоролся ступней на острый обломок ветки и до крови прикусил губу, чтобы не завопить. Перетерпев нескольно неприятных минут, пока боль утихнет, Брегинти продолжил восхождение и вскоре оказался в надежном зеленом укрытии напротив входа в святилище. Нет, что-то перерождение все-таки изменило не только в теле, но и в голове. Прежний Брегинти ни за что не уселся бы в одном мокром исподнем на траву и не замер бы, всем существом впитывая колдовскую смесь запахов и звуков, в которой мощным обертоном гремели молитвы чужому богу, на языке, которого он не знал, но удивительным образом понимал настроение и интонации. И ему казалось, что зов обращен и к нему тоже. И именно по этой, и никакой иной причине он пришел сюда. Пение незримым лезвием счищало с него грязную «кожуру» прошлой жизни, превращало в бесплотный дух и наращивало новую плоть. Так странно и сладко, и казалось с каждым произнесенным словом он все более достоин этого места. Достоин благородного Ньи… Он сам не заметил, как стал покачиваться в такт мелодии, повторяя губами чужие слова. Песня закончилась. Брегинти испугался, но не спешил уходить. Назойливое любопытство и предвкушение, словно приковало его к прохладной траве. Он смотрел на темный провал святилища и невольно вздрогнул, когда оттуда появилась высокая, обнаженная по пояс фигура шамана. Длинные, черные с серебром волосы, ниспадали до бедер, обернутых алой тканью, на груди жреца висели устрашающего вида ожерелья из чьих-то острых зубов. В правой руке он держал посох, навершием которого служил череп довольно крупной птицы, а в левой ладони лежала деревянная чашечка с длинной тонкой палочкой, из чашечки в воздух поднимался тонкий сизый дымок. Мираях сощурился на солнце, хищно повел длинным с горбинкой носом, словно кот, вынюхивающий мышь, затем дошел до края площадки, откуда открывался вид на море и сел на плоский, похожий на скамью камень, положив посох в ногах. Затем к великому ужасу Брегинти, он поднес палочку к губам и сделал глубокий вдох. Посидел некоторое время с закрытыми глазами и выпустил ртом и носом довольно большую струю дыма. Интересно, что это значило? В королевстве никто не дышал дымящими палочками. Шаман повторил процедуру, и было видно, получал от этого большое удовольствие. Лопавшийся от любопытства Брегинти жадно вглядывался в жесткий резкий профиль, остро чувствуя чужое наслаждение. Он даже вытянулся всем телом, чтобы хорошенько все рассмотреть, но на беду центр тяжести сместился, и он шумно завалился вперед, едва успев подставить ладони. Шаман повернул голову и прислушался. У Брегинти екнуло сердце и, кажется, что-то между ног — так неприлично красиво оказалось это строгое выражение лица, так жарок взгляд оранжевых глаз. — Опять ты, ничтожное создание? — недобро усмехнулся Мираях. — Я слышу, как бьется твое трусливое сердце. Интересно, что из моих слов ты вчера не понял? Вроде бы я говорил на твоем языке. Он вновь поднес свою палку ко рту. Очевидно шаман не собирался прерывать своего занятия и немедленно гнаться за незваным гостем. Брегинти осторожно поднялся, все еще прекрасно скрытый обильной зеленой листвой, и можно было бы спокойно спуститься вниз, будто бы никого тут не было, но что-то новое, дерзкое обожгло его, как вожжа под хвостом у лошади. И вместо того, чтобы ретироваться, Брегинти нагло вывалился из кустов пред рыжие шаманские очи. Мираях со злостью выдохнул свой дым сразу ртом, носом и даже, кажется, ушами. — Я конечно не высокого мнения о мозгах кукол, — желчно сообщил Мираях, — но такую бестолочь вижу впервые. Брегинти обиделся. Брегинти разозлился. Брегинти улыбнулся ответной улыбкой, яда в которой хватило бы на добрую сотню гадюк, подошел поближе к шаману и невозмутимо присел рядом, делая вид, что исключительно очарован восходящим над морем солнышком, хотя вид и в самом деле был феерическим. Мираях закусил зубами конец трубки и задумчиво разглядывал Брегинти, словно увидел впервые. Брегинти про себя бранился самыми грязными словами и уговаривал непослушное его воле тело встать и уйти. — Тебе тут не нравится, — проговорил лениво Мираях, обдавая его серым едким дымом. — Дух мечется. Не знаешь, куда деть себя. Брегинти удивленно вскинулся, удивляясь, как быстро шаман его раскусил. Может правда видит что-то недоступное другим, навроде святого отца, который, как говорила хозяйка наперед знает обо всех твоих прегрешениях и лишь сравнивает на исповеди в чем чистосердечно каешься, а что утаил. Только на исповеди священник скрыт резной стеной исповедальни, как хозяйка рассказывала, а шаман вот тут рядом и смотрит, будто мечом пронзает. — А чего тогда поперся сюда, дурная голова? Ваших полно в королевстве осталось, жил бы дальше при хозяевах. Брегинти поколебался немного, думая, ждет ли шаман честного ответа, как на исповеди, если и сам все знает, но затем вздохнул горько, нагнулся и вывел пальцем на песке: «Выгнали», надеясь, что шаман знаком с их письменностью. — А не выгнали, так остался бы? — усмехнулся Мираях, без труда прочитавший слово. Писать ответ Брегинти не стал, а только посмотрел в глаза шаману пристально и кивнул. — Собака ты цепная, — сощурился шаман. — Ведь не сыном был им. Шлюхой. За что верность такая? А, впрочем, собака зверь глупый. Ей мяса дай, так и будет ластиться, хоть ты убивай ее. Наивным Брегинти разумеется давно уже не был, но жестокие своей прямотой слова больно резанули его по сердцу. Он поджал затрясшиеся губы, зло сверкнул на Мираяха глазами и написал новую фразу. — Дом? — засмеялся Мираях. — Твой дом, кукла? А какова была плата, за этот «дом, где прожил всю жизнь»? Не стесняйся, расскажи, чем ты платил аренду домовладельцам. Или может спустишь штаны и покажешь? Твой хозяин заставлял тебя силой или хитростью? Сколько слез ты пролил, прежде чем плата твоя стала добровольной? Застывшим взглядом Брегинти смотрел на горизонт, рука дрогнула, чтобы написать ответ, но бессильно упала и сжалась в кулак, сгребая белый горячий песок.