Бездомная кукла

Первый куплет молитвы дался непросто — не привык Брегинти делить священные слова с кем-то, кроме Мираяха. Это ведь тоже было только между ними. Слишком личное. Слишком сокровенное. Но ничего иного Брегинти старику предложить не мог. Он не был уверен, что поёт красиво, или хотя бы сносно. Не стремился своим пением понравиться. Тот единственный раз, когда он, надышавшись ядовитым дымом, пел вместе с Мираяхом, помнил плохо — в священной пещере произошли вещи, куда более достойные долгой и крепкой памяти. Дома он, конечно, мурлыкал себе под нос, но, как правило, те же слова молитв, и отнюдь не из-за набожности. Просто успокаивало. А успокоение требовалось в последнее время довольно часто. Голос от волнения дрожал, Брегинти покосился на инквизитора, ожидая, как минимум, кривую рожу, но тот только махнул милостиво ручкой — мол, пойдет, продолжай, и отвернулся к стенке, укрывшись рогожкой. Брегинти улыбнулся, Брегинти осмелел, Брегинти встал во весь рост и, глядя в крошечное чердачное окошко на растворяющийся в ночи пейзаж, запел, не стесняясь ничего и никого. Не сразу он понял, что поёт совсем не то, что к старой мелодии подставляет совсем другие слова, и они послушно складываются в новую песню. Смиренные просьбы дождя, урожая, доброй охоты вдруг превратились в страстный, пламенный зов любви. Брегинти взывал в богам совсем не благопристойными фразами, и лёгкое щекотное, горячее чувство неслось с током крови по жилам. Так страшно, так смешно. Можно высказать все, что наболело, спеть о своих чувствах к проклятому Мираяху, ничего не боясь. Старый инквизитор не знает карийского, да он уже, небось, спит давно, много ли дряхлой развалине надо? Весь день шли. Только в отличие от деда, Брегинти не устал. Он не хотел спать, он хотел говорить. Быть может, карийские боги услышат его и в этом несчастном сарае, и передадут глупому Мираяху, как болит, как жаждет его бьющееся, но все еще раненое сердце. Тесно, как же тесно душе внутри тела! Она мечется, желает вырваться на свободу, улететь в холодное чёрное небо, чтобы рассыпаться мириадами звёзд, сделать ночь над святилищем Мираяха светлой, как день. Чтобы и у шамана его зачерствевшее сердце замерло от восторга, а потом заколотилось часто и взволнованно. В унисон, на огромном расстоянии друг от друга. Богорожденный пел, душа рвалась, выбивая из глаз капли горько-солёных слёз. Разве можно так любить? Это больно! Неправильно! Так нельзя… И нельзя никак иначе! Последние слова сорвавшимся от рыданий голосом. Упал на колени, не чувствуя твердых грубых досок. Обхватил голые плечи руками, впился скрюченными пальцами, согнулся, как от боли, уткнулся лбом в колючее сено, разметав по нему длинные черные волосы. Не было сил вдохнуть, горло сжалось в мучительном спазме, сознание тонуло в вязкой темноте. Сквозь топь, сквозь боль, сквозь вой обезумевшего духа — прикосновение грубых сухих рук к затылку и шёпот едва различимый: — Славная молитва, дикое дитя. От сердца, от души молитва. Они услышат. Они всегда слышат, когда молится твоя душа. От этого голоса, от ласкового поглаживания по голове, пожар, кипевший в каждой частице тела, успокаивался, переставал терзать и обжигать, обращаясь тихим мягким теплом. Под бок плюхнулось колючее тряпье Говиния вместе с хозяином. Брегинти чувствовал себя полностью опустошенным, чувствовал, как сами по себе продолжают течь слезы. — Как так, падре, — выдавил он, — я же умер, перерождение завершилось, я стал другим. Почему мне так больно? Почему я не могу идти дальше? Почему я всё ещё слабая никчемная кукла? — Был бы ты куклой, не задавал бы лишних вопросов. У кукол нет души. Врачи вырезали их из ваших тел. Но некоторым удалось оставить себе крошечные искры. А где есть искра, там будет и пламень, если отыщется подходящее топливо и желание его разжечь. Твое горит очень ярко, а с непривычки всегда больно, но иначе не оживить мёртвое. И эту боль нужно принять, чтобы ожило все остальное. Одной физической смерти недостаточно — для души надобно чуть больше времени. Заметь, ты уже способен петь не только голосом. Не было же этого раньше? Не отрицай, не было. И ведь как поешь! Из тебя вышел бы великолепный священник, мой мальчик, но какое же счастье, что ты выбрал других богов. Спаситель не достоин такой силы. Говиний убрал руку, с кряхтением поднялся и ушаркал в свой угол. — Странно слышать такие слова от человека, посвятившего жизнь служению Церкви, — Брегинти разогнулся, растер ладонями заплаканные глаза и потянулся за флягой с водой. — Именно потому я и знаю, о чем говорю, — невозмутимо ответил Говиний. — Я полагаю, вы обманывали меня, когда сказали, что вас низложили из-за старости. Вы больше похожи на еретика. — Все может быть, — улыбнулся Говиний недобро. — А как вам удалось избежать костра? Хозяйка рассказывала, что еретиков очищают огнем. Инквизитор полез за пазуху и вновь достал белую фигурку. В темноте сарая металл сиял, словно раскалённый. — Я уже говорил, что святая сталь абы в чьих руках благодать не источает, — Говиний приподнял верёвку повыше, любуясь символом. — С огнем то же самое, мальчик мой. Не всякая плоть горит. Слепящей болью резануло по глазам, Брегинти зажмурился и непроизвольно закрылся предплечьем, защищаясь от злого белого сияния и почему-то все равно руку жгло, словно кожу поливали кипятком. — Да, это имело смысл, всё-таки имело, — проговорил загадочно инквизитор. Кожу на руке вдруг перестало щипать, Брегинти решился открыть глаза и не сдержал удивленного возгласа. Линии татуировки на руке светились оранжевым. Переливались мягко, как огненные языки, и обжигающее свечение фигурки Спасителя съеживалось, отступало под натиском живого доброго огня. Белая сталь тускнела, затем стала темнеть, словно обугливаясь. Говиний склонил голову на бок, с любопытством разглядывая происходящее, а потом преспокойно убрал почерневшую фигурку обратно. Татуировка на руке погасла. — Что это было? — спросил Брегинти на всякий случай щупая привычные темные узоры. — Это было полночи псу под хвост, — авторитетно сообщил Говиний. — Давай попытаемся все же поспать. Можешь больше не петь. Колыбельные — не твой конёк. И голос противный, как будто коту на хвост наступили. — Ага, — согласился Брегинти с улыбкой, — если б у меня в ушах столько ваты было, я бы тоже, пожалуй, песни соловья за хрюканье принимал. — Ну-ка, щенок, повтори что ты там тявкнул? — Спокойной ночи, падре, приятных снов, говорю. Аккурат по спине прилетела миска для милостыни. — Отец Говиний священным оловом изгоняет бесов из одержимой куклы, — прокомментировал Брегинти и, устроившись поудобнее в пушистом колючем сене, смежил веки, надеясь урвать немного сна перед тем, как хозяин дома поутру выставит вон непрошеных гостей. О своей способности вершить «чудеса» он, пожалуй, подумает на свежую голову. *** Утром его разбудило нечто колючее и тяжёлое. Брегинти вздохнул и бесцеремонно сбросил с себя конечности Говиния, обнимающего его, как ребенок большую мягкую игрушку. Вряд ли старый хрен настолько впал в детство. Скорее хотел подомогаться, да вырубился, пока костлявую ножку на объект вожделения закидывал. Брегинти завернул за спину руку и пощупал сено на предмет всяких мокрых «сюрпризов», но вроде бы инквизитор пока не утратил остатки самоконтроля. — Я ещё не гажу под себя, сын мой, — глумливо прошептали ему в ухо, — но если хорошенько попросишь… — О боги! — взвыл Брегинти, откатываясь как можно дальше. Старик раскинулся на сене звездой и во весь голос заржал. Несмотря на явную безумину в голосе, он отнюдь не производил впечатление маразматика. — Вот зачем вы все это делаете? — Брегинти даже стукнул кулаком по доскам. — То как нормальный себя ведёте, а то творите… всякое. — Вопрос лишь в том, что из всего этого для меня является нормальным состоянием, — оскалился Говиний. — Ты слишком мало со мной знаком, чтобы делать верные выводы. — И слава богам, — проворчал Брегинти, — так и чокнуться недолго. — Но это было бы весело, — заявил инквизитор, — со мной всегда весело, даже когда висишь на дыбе. — Нет, я пожалуй, дальше без вас как-нибудь, обойдусь и без вашего веселья, — Брегинти встал, отряхивая колени. — Скажем настоятелю, что вы занемогли и оставим вас здесь. По крайней мере кровом и пищей будете обеспечены. Мне, конечно, этих людей жалко, но за свой рассудок я переживаю больше. Ваша компания не способствует его сохранению. — Зато со мной не скучно, — в этот раз Говиний совсем не выглядел напуганным угрозой. Он подтянул к животу тощие голени и болтал в воздухе грязными пятками. — Я найду чем себя занять, падре, — передернулся Брегинти. — А если настоятель выкинет меня, увидев, что некому вступиться за немощного бродягу? — Скорее вы его выкинете, — хмыкнул Брегинти, — если он хотя бы заикнется о нежелательности вашего дальнейшего пребывания. Я в своей жизни встречал много чудовищ, но от такого, как вы, мне действительно становится жутко. — Ты так чувственно злишься! — сладострастно прохрипел старик. — Иди ко мне, дикая куколка, я приведу тебе пару аргументов, что твоя правая рука займет тебя не так увлекательно, как я. Брегинти выпучил глаза и издал какой-то совершенно нечеловеческий звук. Он подскочил, как ужаленный, схватил дедов посох и размахнулся, отдавая себе полнейший отчёт, что он сейчас прибьёт мерзкую скотину, и твердь земная только чище станет. Говиний валялся на сене и умильно смотрел на взбешенную куклу выцветшими слезящимися глазами. Жидкие седые пряди окружали его башку, как щупальца морского гада. Внизу хлопнула дверь. Брегинти вздрогнул и отшвырнул посох, не понимая, что на него нашло. Зато Говиний оживился и, бодро встав на четвереньки, подполз к краю сенника и свесил башку. — Смотри, дикая куколка, какое прелестное дитя пришло сюда, — прокаркал он. Брегинти подошёл поближе. — Здравствуйте, — он учтиво, как учили когда-то, поклонился миловидной девушке лет шестнадцати, с любопытным испугом разглядывающей беспокойных гостей. — Здравствуйте, — несмело улыбнулась она золотоглазому карийцу с неожиданно хорошими манерами. — Отец прислал вам завтрак и свое благословение. Она приподняла деревянный поднос прикрытый накрахмаленным полотенцем. — Благословение, — фыркнул себе под нос Говиний. — Уж в чьем благословении я нуждаюсь… — Заткните свой фонтан гадостей хоть ненадолго! — шикнул на него Брегинти и стал спускаться к девушке. — Сердечно благодарим вашу семью за гостеприимство, — Брегинти даже не ожидал от себя цветистых фраз из прошлого, но видимо не все манеры из него выковырял Мираях. Девушка мило зарделась, передавая поднос карийцу. Говиний хитро щурился на них со своего насеста. — А знаешь, — нахально заявил он, доставая символ Спасителя, который, как ни в чем не бывало сиял резким белым светом, — я пожалуй не против остаться у нашей милой хозяюшки. Уверен, мы проведем много времени в плодотворных богословских беседах. — Конечно, святой отец, если вам будет угодно, — низко поклонилась девушка. Брегинти переменился в лице. Ему совершенно не понравился тон мерзавца, а уж если представлять в красках содержание и плодотворность «богословских бесед» — проще таки нашарить в сене посох, да отправить Говиния к его небесному нанимателю. Ишь чего удумал! Девица же совсем ещё ребенок! Ей только «плодов» от всяких грязных проходимцев не хватало. — Я подумал, падре, и решил, что мне будет безумно тоскливо и одиноко без вас и ваших мудрых наставлений, — удерживая в одной руке поднос, он влетел по лестнице на чердак и, поставив еду подальше, подскочил к старику и аккуратно, чтобы не заметила поповская дочка, заломил костлявую ручку. Дед задушенно закряхтел. — Только откройте пасть, падре, и моя кукольная рожа будет последним, что вы увидите в вашей никчемной жизни. Завтракаем и уходим вместе с вашими паскудными фантазиями. — Все хорошо? — донёсся обеспокоенный голос девушки. — Все прекрасно, милая, — отозвался Говиний, которому Брегинти молча и сосредоточенно продолжал держать руку в болевом приёме, сидя на бесстыжем хрыче верхом. — Долг перед Спасителем превыше всего. Уединенная обитель ждёт нас, ибо только там некоторые грешные рож… Ыыыыу!!! Души… могут найти ответы на свои странные вопросы. Мальчик мой, ты ведь сейчас понесёшь до Обители святые мощи, и их чертовски много, о Спаситель всемогущий, я ног не чувствую… — Может позвать лекаря? — девчушка переживала и отчего-то никак не хотела уходить. — Спустись и ущипни её хорошенько за задницу, — процедил Говиний, — да спровадь потихоньку домой, она почему-то голову от тебя потеряла, чучело черномазое. — Да хватит брехать, — отмахнулся Брегинти, отпустил инквизитора и показался девушке, с самой лучезарной улыбкой. — Не нужно лекаря, падре с ночи слегка отлежал спинку, сейчас разомну и его попустит. Передайте батюшке, что скоро мы продолжим наш путь. Не смеем более стеснять ваше семейство. — Если что-то будет нужно… — Падре обратится, благодарим… Поповна ушла. Брегинти выдохнул и посмотрел на Говиния. Выражение лица у того было чрезвычайно задумчивое. Брегинти снял с подноса полотенце. Им перепало по плошке каши, немного хлеба и щедрый кусочек хорошего домашнего масла. Говиний уставился на еду и наморщил лоб. — Что, рассчитывали вам подадут стейк из ягненка и освященное вино? — усмехнулся Брегинти, передавая старику его порцию. — Не, — мотнул головой тот, — думаю, чего ж ты девицу не ущипнул? *** Два дня спустя. — Сегодня на обед рагу, — объявил Брегинти, бросая на землю перед костром две птичьи тушки. — Тю, да их не разгрызть, — Говиний приподнял башку с дорожного мешка, на котором спал, ожидая Брегинти с охоты, — что, там ничего помягче не бегало? — Булки бегали в деревне, мимо которой мы вчера прошли, но ты, падре, не пожелал заходить. — Там нет никаких достопримечательностей. У дочек местного попа сиськи такие же плоские, как мостовая перед главным Собором. Сколько ни бывал там, девицы даже не старались их подрастить. — А что обязательно по часовням гостить? Могли в трактире остановиться, — Брегинти покачал головой и принялся ощипывать добычу. Говиний соизволил встать, снять с подпорок котелок и наполнить его водой из ручья, возле которого они устроили привал. Брегинти уже понял, что если не вступать со старым козлом в долгие полемики, он ведёт себя весьма терпимо и даже приносит пользу в меру своей лени и жадности. Например, он заваривал потрясающе вкусный чай, травы для которого купил у аптекаря ещё в городе, доведя того, разумеется, до белого каления придирками и вопросами о происхождении того или иного растения. И почему-то, когда Брегинти пил чай наполненный ароматом душистых лугов королевства, он думал о далёком жарком острове и одном очень зловредном шамане, который тоже умел варить всякие жуткие зелья, и чьи поцелуи травили хлеще любого яда. — Надо было в городе в оружейную лавку зайти, — посетовал вдруг инквизитор, — мне твои ножики доверия что-то не внушают. Вот ружьишко бы… — Вы полагаете, ружье решило бы все проблемы? — фыркнул Брегинти. — Моими ножами я хотя бы пользоваться умею. Обед, как вы видите, без проблем можно добыть с помощью силков, а ружье в лучшем случае будет красиво висеть за спиной и добавлять веса остальной поклаже. Я умею стрелять из лука, но не планировал заниматься охотой здесь, на материке. — Зря. Хоть лук. Кабанчика силками сложно добыть, — насупился Говиний, — и ножами от разбойников не отбиться. — Для этого ружья точно не нужно, вы кого угодно без ножа зарежете и без ружья застрелите. — Но не кабанчика. — Что вы привязались ко мне с этим кабанчиком, падре? Как будто вам есть чем его жевать! У меня в сумке ветчина копчёная лежит. Такой же кабанчик, только без клыков. И помягче. Вам отрезать? — Оставь, — поморщился инквизитор, — обойдусь пока твоими дохлыми воробьями. — Это не воробьи, — обиделся Брегинти, — а фазанчики и довольно пухленькие. — Это фазаньи цыплята и они только кажутся упитанными из-за пуха, — упёрся Говиний. — Хорошо, — сдался Брегинти, — я съем этих цыплят сам, а вы можете подождать своего кабанчика, уверяю, на ваши злобные вопли он заявится не один, а с приятелями. — Долго ждать, — Говиний поджал губы куриной гузкой и, вероятно, придумывал очередную словесную гадость. И довольно быстро придумал. — А по кому это ты так сохнешь? — С чего вы взяли? — Брегинти порадовался, что сидит к старику спиной, и тот не увидит его перекосившейся физиономии. — Ой, ну началось жеманство! Ты мужик или барышня? Можно прямо на вопрос ответить? — Можно, но смотря кому, — Брегинти развернулся и холодно посмотрел на инквизитора, — вы в список моих доверенных лиц не входите. — Странно, — усмехнулся тот, — я думал, твое пение вполне обозначило уровень нашей душевной близости. — Я ж не вам пел, а богам. — Не мне, — согласился Говиний, — но и не богам. Вернее богам, но не о том, о чем обычно молятся люди. — Да мало ли о чем молятся? Люди разные бывают. Как будто сами не знаете. — Не знаю. Как по мне, люди только думают, что они чем-то друг от друга отличаются, а как придут на исповедь — у всех одно и то же, и порой под вечер не знаешь —дюжина человек побывала в исповедальной кабинке, или всё ещё один и тот же сидит с утра, по кругу каясь в одних и тех же грехах. А такие как ты — редкость. Вот я был бы не прочь оказаться на месте той или того, о ком ты молился. — Толку в этих молитвах, если они не взаимны, — хмыкнул Брегинти. — А тебе это достоверно известно? Про невзаимность?— полюбопытствовал инквизитор. — До самых печёнок, — заверил Брегинти. — Ты ещё и обижен, — обрадовался Говиний, — это забавно! — Смейтесь на здоровье, падре, если это ещё способно вызвать ваш смех. Надеюсь, на исповеди вы не распугивали прихожан задорным хохотом из-за стены. — Не слишком, — улыбнулся инквизитор, — но некоторые их истории вполне могли разогнать скуку и… кровь в отдельных частях тела. Однажды… — Падре, я сейчас собираюсь разгонять кровь в желудке, избавьте меня от ваших пикантных историй. Кроме того, понятие «тайна исповеди» вам ни о чём не говорит? — Солнышко, для инквизитора нет и не может быть тайн, — развел руками старик. — Ну да, конечно, — хмыкнул Брегинти, — грешников надо как-то искоренять. — Не искоренять, а обращать на путь истинный! — назидательно поднял палец Говиний. — Подсвеченный всполохами костра. Разумеется. А откуда вы знаете, обратился ваш грешник на путь истинный или нет? Пепел вряд ли вам сможет об этом поведать. — Я знаю одно, — хищно улыбнулся Говиний, — после костра грешник точно перестаёт грешить. — И как вас, падре, только земля носит? Подайте соль. *** — Я ещё раз спрашиваю, где он?! — об спину переломился черенок от метлы, но Мираях был слишком занят, чтобы обращать внимание на мелочи. Он ещё раз встряхнул Вашая, и поднял повыше, хотя ноги того уже давно не касались пола. В ухо что-то орала разъяренная Иссей, круша о Мираяха мебель и посуду в тщетных попытках остановить невменяемого брата от убийства её милого молодого мужа. — Если вы перестанете меня душить, достопочтенный, я вам скажу, что Брегинти уплыл в земли людей с торговым караваном. — На кой пёс ему плавать с караваном, лживый ты жабий сын! Что ему продавать? Стрелы? Циновки? — Да он не торговать уехал! — Вашай болтал ногами в воздухе, силясь пнуть шамана по коленке. — Ааааа! Так значит ты ему внушил, что ему нужно вернуться к извергам-хозяевам! — Чтооо???? — от возмущения у Вашая вышел особенно мощный пинок, и совсем не по колену. Мираях взвыл и сложился пополам. — Это я, оказывается, внушил? Не ваш нож ему под ребра? Я — негодяй, ничего не путаете? — Да негодяй! — сварливо вякнул Мираях. — Ты мог его уговорить, донести до упрямой башки, что мне жаль было тыкать его ножиком, но воля богов превыше моих желаний? — Не надо оправдывать богами всякие гадодеяния, достопочтенный. И если бы вам реально было жаль, если бы кусок скалы в вашей груди умел любить, вы бы скорее себя ножом ткнули, а не Брегинти. Я бы именно так поступил. — Держи, — Вашай моргнуть не успел, как перед его носом оказался жреческий нож из белой стали, — сделай одолжение и убейся! — Мираях! — Иссей выкопала из домашнего скарба копьё покойного первого мужа и недвусмысленно ткнула им брата пониже спины. — Ещё одно слово, и у племени не позже заката будет новый жрец, клянусь духом первого из рода Енакарра. — Обойдешься, — прошипел Мираях, отодвигая от зада копьё и садясь на перевёрнутую в потасовке корзину. Он повертел в руках нож, словно ещё раздумывая не применить ли его, но в итоге мотнул башкой и швырнул кинжал на другой конец хижины. — Я разгневал Айдэлина-Костегрыза сестра, — Мираях поднял голову и посмотрел на Иссей тяжёлым больным взглядом. — Я вмешался в божественный промысел, и он обрушил на меня свою кару. Я думал наказать Эишара за оскорбление нашего народа, хотел умилостивить огненных братьев, но не знал, что они наделили нашего прадеда своим даром... — По то, что прогневал, я от тебя уже слышала, — Иссей взяла ещё одну корзину, перевернула и плюхнулась на нее, — а вот остальное… Ну-ка выкладывай. — Пусть этот твой выйдет, — буркнул Мираях. — С чего бы? — заупрямился Вашай. — Я тут живу. — Действительно, что ты такого расскажешь, что не следует знать моему мужу? — Достопочтенный Мираях слишком скромен и опасается несомненно заслуженных благодарностей от милого Вашая и всех бывших кукол, — смешливый серебряный голос наполнил хижину, заставляя обернуться всех присутствующих. На пороге, придерживая занавеску, стоял юноша лет пятнадцати, не из жителей деревни, худенький, в простой рыбацкой одежонке, с необычайно короткими волосами и столь же несвойственно островитянам яркими, словно светящимися радужками глаз. — Ты ещё кто такой? — нахмурился Мираях. — Интересно, кто вообще назначил тебя шаманом, — ядовито усмехнулся Вашай, опускаясь на колени, — если ты не узнаешь своего бога?