Бездомная кукла

Никогда за всю долгую жизнь Брегинти не испытывал таких кровожадных желаний. В частности, свернуть шею отцу, прости Господи, Говинию, как отрекомендовался новый знакомый. И это имя на удивление ему шло. Очень соответствовало характеру и изумительно рифмовалось с разными забористыми выражениями. Брегинти даже не подозревал у себя такого поэтического таланта. Кукол учили быть терпеливыми. Очень. Способными вытерпеть практически любые истязания. Но мало какое из них могло сравниться с выкрутасами низложенного священника. Это древнее чудовище в незапамятные времена значилось инквизитором, а дряхлость и лохмотья вместо сутаны отнюдь не умерили его энтузиазм в желании замучить всех вокруг до смерти. Брегинти подозревал, что изгнали его из Ордена профессиональных палачей именно за нечеловеческую жестокость. Он начал безобразничать ещё в городе, когда Брегинти решил закупиться в дорогу провизией. Говиний самыми мерзкими интонациями придирался ко всему — к товару, к весам, к ценам, к пыли на прилавке, к самим лавочникам, громко обвиняя их в намерении обмануть бедных путников, едва те желали вошедшим покупателям доброго дня. Несколько раз их едва не выгнали из лавок, но старик доставал из-за пазухи символ Спасителя на грязной истёртой верёвке, и слабо светящийся белый металл, в точности такой, из которого был сделан кинжал Мираяха, совершал чудо. Торговцы в тот же миг становились любезными и изо всех сил старались исполнить все требования грязного бродяги. На вопросительно-неприязненные взгляды Брегинти на белый металл, Говиний дал пояснение, что святая сталь в абы чьих руках благодать не источает. У Брегинти аж шрам под ребрами заныл. Что-то не вдохновила его сия сентенция. Вернее вдохновила сделать вывод, что у него талант связываться с гнусными типами. Ладно, в конце-концов, церковное прошлое отца Говиния пошло на пользу — им удалось купить провиант отличного качества, да ещё и сторговываться на приличную скидку, но стоило пересечь городские ворота, как мысли Брегинти вновь свернули в криминальную сторону и обратно поворачивать больше не желали. Мало того, что вздорный старый хрыч тащился со скоростью огородного слизня, так у него ещё и рот не закрывался. Каждый вздох его состоял из ворчания, брюзжания и нытья. Он беспрестанно жаловался на жизнь, погоду, плохие времена, дурную еду, на тупую королевскую Светскую Канцелярию, на попиравшего бесстыдно церковные устои Великого Инквизитора Дейи, и, наконец, на бессовестного дикаря, который за пару жалких серебряшек заставляет его сбивать на дорожных рытвинах старые больные ноги, причем все возражения Брегинти, что ему вовсе не был нужен провожатый, попросту игнорировались. И всё-таки он шёл, почти не требуя отдыха, не вспоминая о пище и воде, пока Брегинти сам не предлагал перекусить. Пару раз дед всё-таки спотыкался и падал в канавы, словно нарочно выбирая самые глубокие и сырые, что не добавляло хорошего настроения карийскому богорожденному, вынужденному вытаскивать громко бранящееся недоразумение из достающей до пояса ледяной воды. — Падре, — в очередной раз выудив Говиния из канавы, сказал Брегинти, шмякаясь от усталости прямо на землю — вы бы под ноги смотрели. Я же тоже не мальчик. Где мы в случае чего лекаря в этой глуши найдем? — На что тебе лекарь? — презрительно фыркнул старик. — Я лучше любого врача. — Знаете, костёр для сжигания грешников не очень хорошо подходит для прикладывания к застуженной спине. — Почему сразу костёр? Можно с рукоположений начать, — старик как-то нехорошо улыбнулся щербатой улыбкой с торчащими, как у ашкири клыками и, продвинувшись к Брегинти, провел тому заскорузлой ладонью от лопаток до поясницы. — Вам что, святой отец, моча в голову ударила?! — рявкнул Брегинти шарахаясь от чокнутого старикашки. — Я ведь тоже могу стукнуть, чтобы она обратно стекла. Хоть бы постыдились! — Подумаешь, какой непорочный выискался! — надулся Говиний. — Да на тебе пробы наверняка ставить негде. И нечего на меня так глазенками сверкать! Что у меня, кукол не было? Подумаешь, за крестец пощупали. Там кроме костей и ухватить не за что. За портки твои зелёные разве только. — А надо было видимо в латах ходить, — ядовито огрызнулся Брегинти, — а то мои портки что-то людям покоя не дают. — Конечно, — пожал плечами Говиний, — дикари карийские обычно без них ходят. — Мечты у вас, падре, — усмехнулся Брегинти, — пожалуй, походите по тамошнему лесу без штанов, что у вас после мошкары и колючих кустов от задницы останется… — Хотел бы я посмотреть, как ты без штанов да по ключим кустам, — мечтательно закатил глаза дряхлый извращенец. — Да провалитесь вы в Бездну, — досадливо сплюнул Брегинти, — издеваться больше не над кем? — Конечно не над кем, — изумился Говиний и обвел рукой поле, через которое они шли, — кого ты тут ещё видишь? — Я вижу глупого, злого старика, — вскипел Брегинти, — которого я брошу вот на этом самом месте, если он не перестанет вести себя, как похотливый осёл. — А ты, верно, большой их знаток. — К своему огромному сожалению! — Брегинти поднялся, залез в сумку и выудил свиток с картой. Еду и воду он решил оставить старику — не подыхать же тому в самом деле в чистом поле, а Брегинти уж как-нибудь обед себе добудет, и к воде из ручья желудок уже привычный — не грозит перебежками от куста к кусту до самой обители. Обойдется, короче. — Ты погоди, — поморщился старик досадливо, — не бесись. — Что, испугались? — мрачно спросил Брегинти. — Нет конечно, впору за тебя переживать, глупый мальчишка. — Я мальчишка? — По сравнению со мной да, — степенно кивнул Говиний, поднимаясь с земли. — Ладно, подурачились и будет. Идём дальше. До темноты можем до деревни дойти, попросимся у настоятеля часовни на ночлег. Видно перспектива остаться одному в чистом поле немного угомонила бесстыдника. Брегинти сложил карту обратно в сумку, мысленно досчитал до тридцати, подышал, как учил Вашай, и, пропустив Говиния вперёд, чтобы поймать очередной полет в канаву, двинулся следом. По дороге недурно бы ещё найти какое-нибудь озерце, чтобы и самому от грязи отмыться и рубище, в котором дед вместе со вшами обитает, прополоскать — их же в таком виде и черти на порог Бездны не пустят. Что про приличный дом говорить? *** Настоятель был резко против их ночлега ровно до демонстрации белой светящейся фигурки. После уже дежурная приветливая улыбка и место в самом теплом углу… сарая. Ну что поделать? Настоятель —человек стеснённый, дом маленький, семья большая, нет возможности достойно разместить столь дорогих гостей. У Говиния из ноздрей полыхнуло огнем. Брегинти надеялся, что это всего лишь световая иллюзия догорающего заката. Отмытая в речке рожа инквизитора добрее выглядеть не стала, зато теперь на ней отчётливее проступал многолетний опыт сдирания с людей шкуры живьем. Брегинти поспешил крепко взять затрясшегося от ярости старика за локоток, пока тот не вспомнил молодость и не выгнал семью настоятеля из дома. — Нас устроит и сарай, большое спасибо, — Говиний хоть и выглядел сухим и дряхлым, а оттащить его от двери оказалось не так-то просто. — Пойдёмте, падре, на сене спать и попривольнее будет и потише. Под птичьи песенки засыпать будешь. — Сдались мне эти песенки, — пробурчал Говиний, сдаваясь. — Сам мне и будешь петь. — Что ж я вам петь буду? — рассмеялся Брегинти. — Ужель ты песен не знаешь? — прищурился инквизитор. — Вообще знаю, — задумался Брегинти, — но только те, что я с хозяйкой учил, я никогда не пел, потому что не располагал нужными частями тела. — Хорошо-хорошо, — раздражённо перебил Говиний, — споёшь то, что умеешь. — Но это карийские молитвы, желаете ли вы их слушать? — Да мне вообще все равно подо что засыпать, — зевнул старик, — главное чтоб складно. Дом у настоятеля может и был маленьким, зато сарай оказался большим и просторным. В загончиках дремала холеная скотина, лишь на мгновение обратив внимание на вошедших. Под крышей был устроен чердачок для сена, куда вела приставная лестница. Говиний с удивительной ловкостью начал взбираться наверх. В сарай вошёл хозяин с тощим покрывалом и ещё теплой кастрюлькой в ушко крышки которой были просунуты две деревянные ложки. — Для его Святейшества, чем богаты… Прошу извинить наш скудный стол, приятной ночи, — скороговоркой пробормотал он и поспешил уйти. Брегинти в церковниках разбирался, как таракан в портновском деле, поэтому решительно не мог понять, как сварливый владелец маленького кусочка белого металла в виде человеческой фигурки может внушать людям такой ужас. Фигурка — это ведь не кинжал. И вообще, почему такой высокопоставленный священник оказался на паперти с оловянной миской, а его собратья вовсе не спешат проявить почтение? Этот вопрос он и задал Говинию, поднявшись к нему с покрывалом и остатками семейного ужина. — В простом человеке божественного больше, чем в том, кто облачён в сутану, — откровенно ответил Говиний к удивлению Брегинти даже не пытаясь язвить. — Мы все для людей глашатаи воли Спасителя, отмеченные его божественной силой. А друг для друга мы не более чем ступеньки к сану повыше, да келье попросторнее. — И что, нет среди священства истинно верующих? — усомнился Брегинти. — Есть конечно, — усмехнулся Говиний, — просто далеко не все пускают бога в сердце свое. А то, знаешь ли, отвечать придется не только перед собственной досыта накормленной совестью. — Почему вас низложили? — Слишком долго не уступал место, — криво улыбнулся старик, — все очень банально, мальчик мой. В Ордене полно ретивой молодежи, желающей подержаться за пыточный инструмент. Они очень внимательно ждут, когда твои руки впервые дрогнут от старости. Глаза их зорки, а зубы остры. Брегинти передернулся. Это что в голове той молодежи должно быть при таких желаниях? Уж точно не бог. — Вам тоже нравилось пытать людей? — Ты ночью собираешься спать или икать от ужаса? — спросил старик, уничтожая рагу в одно лицо. — Лично я — спать. А ты обещал мне песню, так что можешь начинать.