Тени исчезают в полдень

«Здороваться с дневником слишком пафосно и инфантильно, но я всë равно однажды сожгу его, так что привет. Я Билл Денбро, мне четырнадцать, а ещë мне кажется, что я схожу с ума. Или же на самом деле я просто снова попал в тупик собственной глупости, но даже если это так, конкретика практически не имеет значения. Важно лишь то, к чему это привело, а последствия поистине ужасны, и возможно, мне нужен врач. Но что я скажу ему? И поверит ли он? Сомневаюсь, так что точно я знаю только одно: мне срочно надо выговориться, иначе всë может закончиться...»

       – Пишешь письма мамаше Каспбрака? – раздался голос внезапно возникшего рядом Ричи Тозиера, и Билл торопливо захлопнул громко именуемую дневником мятую тетрадку, достаточно уродливую и объëмную, чтобы обходить еë стороной. Это было первое сентября пятьдесят восьмого года, и в Дерри повсюду витало отчëтливо и почти что физически ощутимое чувство праздника: конечно, никому не внушал радости факт возвращения в школу, но была ещë одна вещь, которая оставалась весомым поводом для уже упомянутого праздничного настроения: общий психоз и ужасы летних каникул забылись, так и не найденный убийца бесследно исчез, и всë снова вернулось на круги своя, словно ничего не происходило, а весь пережитый страх, трупы и пропавшие без вести были лишь бесплодным и повсеместным ночным кошмаром, неким массовым психозом, с приходом осени ушедшим в небытие. Однако подобное ощущение было скорее поверхностным и подсознательным, нежели по-настоящему осознанным: чувство облегчения присутствовало только на уровне ассоциаций и интуитивных причинно-следственных цепочек, и что-то внутри тихо радовалось тому, что каждый из присутствующих здесь выжил. Поэтому в пятьдесят восьмом году первое сентября действительно стало праздником. Для всех, кроме клуба неудачников, а в особенности для Билла Денбро, внутри которого последнее время рушились и обрывались последние материи, делающие из человека того, кем он, согласно нелепым, (или всë же нет?), идеям и общепринятым стереотипам, должен являться. И остановить уже запустившийся процесс теперь не представлялось возможным. Закрытая во избежания сквозняка дверь, ведущая в практически пустой кабинет, с осторожностью распахнулась, и боясь увидеть на пороге преподавателя, шумевшие дети на секунду предусмотрительно замолчали, однако их опасения были напрасными: в класс вошëл вовсе не учитель, а болезненный и ещë более похудевший за летние каникулы Эдди Каспбрак, выглядивший особенно несчастно с его несоразмерно огромным и наверняка тяжëлым чëрным рюкзаком, совершенно не подходящим к его пëстрой красной футболке, немного полинялой и выцветшей. – Какие люди! – с притворной приторной любезностью воскликнул впечатлëнный Тозиер, и Биллу оставалось лишь сочувственно посмотреть на Каспбрака, который явно страдал от излишнего внимания со стороны не умевшего сдерживать себя Ричи, и которого его шутки со стопроцентной вероятностью довольно сильно задевали. Конечно, Билл чувствовал, что всë изменилось. И ему казалось, что мир вокруг стал почему-то до боли фальшивым: вещи, смотревшиеся в прошлом естественными, теперь стали напоминать фикцию, не имеющую ничего общего с реальностью. Денбро не понимал, как люди, находящиеся рядом, могут продолжать оставаться такими, какими были раньше: это было по меньшей мере лицемерно. Но и изменить что-либо Билл не мог, потому что также совершенно чëтко осознавал, что был не прав. Однако думать по-другому и изменить своë мышление он был неспособен и более того, не хотел. И оставался лишь один выход: как можно скорее уехать из Дерри, настолько быстро, насколько это в принципе будет возможно. – Ну что, Эд, как поживает твоя мамаша? – хлопнув одноклассника по плечу, громко спросил Ричи, и после услышанной им краткой просьбы использовать имя Эдди, а не Эд, он лишь заливисто рассмеялся, заставив Стэна вмешаться в разговор. И шутки про мать Каспбрака сменились язвительными комментариями о евреях, и пусть Тозиер скорее всего не пытался никого обидеть и в глубине души был, наверное, не самым ужасным человеком, звучало это отвратительно. И, как успел про себя отметить Билл, донельзя фальшиво: используя собственные старые шутки, Ричи пытался вновь вернуть пошатнувшуюся в нëм и ставшую хрупкой уверенность в том, что теперь всë опять стало как прежде. Но это было не так: даже самая совершенная, устойчивая структура не способна существовать после того, что случилось летом пятьдесят восьмого года, и того, что пришлось пережить самому Денбро. Так что теперь, когда всех захлестнула волна необоснованной на первый взгляд интуитивной радости, Билл захлëбывался, тонул в собственном отчаянии и не мог ничего изменить. Он действительно чувствовал, что был разрушен, и заново склеить все осколки воедино было невозможно. Что-то изменилось, а вернее будет сказать сломалось, и привычный механизм внезапно замер, уступив место чему-то новому, что безумно твердило, даже кричало, причиняя ни с чем не сравнимую боль барабанным перепонкам, из-за этого готовым в любой момент разорваться: «Билл Денбро умер. Потащился за корабликом в канализационные трубы. Но теперь он летает. Верно, Джорджи? Твой братик же летает, как и все мы?». А потом внутри раздавался ледянящий душу полоумный смех, который всë нарастал и нарастал, пробирая до самых костей, пока не доходил до сухого противного кашля и не замолкал, чтобы потом вновь начать новый цикл безумия. Но Билл знал, что может выдержать это, так же, как и чëтко понимал то, что не хочет поступать подобным образом, не собирается спасать себя. Ведь всегда легче сдаться, постыдно капитулировать, чтобы не испытывать возможных мучений, легче отказаться от всего: своих принципов, роли спасителя-героя, от прежней жизни и еë радостей и проблем. А кто или даже что сможет убедить Билла идти напролом и не поддаваться страху предстоящей агонии? Дружба? У неудачников еë уже не было: если говорить честно, после их клятвы что-то изменилось. Привязанность чудесным образом испарилась так же быстро, как и появилась, словно какие-то высшие силы просто использовали еë, а на самом деле никакой дружбы никогда и не было. Но все семеро знали, что это было не так! Однако факт оставался фактом, и ничто не могло его изменить: никакого клуба по сути уже не было. Могла ли спасти Билла любовь? Беверли? Она уже уехала из Дерри. Родители? Впрочем, этот вопрос можно было и не задавать, всë и без того очевидно: у Билла уже не осталось ничего. Победа отняла у него всë, что было, однако не значит ли это то, что всë, что когда-то имел Денбро, заранее готовилось лишь для жертвенного алтаря? Так зачем тогда вообще жить? Билл не хотел искать ответа, потому что такая постановка вопроса по-настоящему пугала, приводя романтизированное сознание в чувство, будто ледяная вода. Однако она была справедливой, на что не уставая указывала одна из противоборствующих сил внутри Билла Денбро. И всë же, в чëм теперь был смысл его жизни? Чтобы однозначно ответить, следовало пройти долгий путь. Снова узнать себя и встать на ноги, постараться навсегда избавиться от всего пережитого ужаса, поселившегося где-то в душе, а вместе с ним и от хаотичных мыслей, несущих реальную опасность. Требовалось опять вернуться в знакомую зону комфорта, забыть буквально всë и встать на путь исправления, хоть Билл и ни в чëм не провинился. Однако он уже не мог сделать ничего из вышеперечисленного: Денбро банально не понимал, ради чего стоило через долгие страдания вновь возвращаться к исходникам, зачем в который раз требовалось становиться прежним. И теперь, встать на скользкую дорожку, покатиться по наклонной, променяв все ценности прошлого на манящие блестящие фантики, стало приоритетным вариантом развития в глазах самого Билла. Ведь так было справедливее. Это не было лицемерно и даже... Казалось правильным, как бы абсурдно ни звучал подобный парадокс. Билл чувствовал, что только так он смог бы сбежать от преследующей его повсюду фальши, избавиться от ненавистных ему воспоминаний. И именно это он поведал лишь своему потрëпанному старому дневнику, когда-то унесëнному из недр канализации после одной из совместных экспедиций неудачников. И с тех пор, с того первого дня сентября жизнь Билла Денбро бесповоротно и навсегда изменилась, хоть и на самом деле это произошло ещë раньше, когда маленький Джорджи решил спустить на воду сделанный братом бумажный кораблик. По крайней мере, это стало предпосылкой к тому, в кого же превратился известный всей школе Заика Билл, это было своеобразным катализатором, запустившим целую череду процессов, имеющих довольно удручающий конечный результат, довольно жуткий и неожиданный: Билл умер внутри. И каждое действующее лицо театра его законченной изломанной жизни не преминуло приложить к этому своë усилие. Даже сам Денбро в том числе. Он действительно медленно сходил с ума, и это словосочетание было единственной честной характеристикой его положения. Или ему просто казалось, что это так, а на самом деле Билл всего лишь менялся, менялся до неузнаваемости для того, чтобы окончательно не лишиться разума. И было ли это правильно? Смотря с какой стороны посмотреть. А к тому же, Денбро это не волновало. Его вообще уже ничто не могло по-настоящему заинтересовать. И именно в это время, внутри него кое-что кардинально изменилось, а сам Билл стал постепенно отдаляться от бывших друзей, без которых раньше не мог представлять своë существование, однако сейчас они вызывали лишь множество отрицательных эмоций и были не большим, чем обычным источником проблем и болезненным напоминанием о прошедших событиях, которые хоть и медленно стирались из памяти, но всë оставались такими же яркими, красочными. И ужасными. А тот факт, что те стали лишь немного мутнее, ещë больше раздражал и создавал отчаянное ощущение о нереальности происходящего. И всë это постоянно грызло Билла изнутри, не давало ему заснуть и сконцентрироваться, оно садистски медленно уничтожало его. Поэтому вначале высокие запросы Денбро на собственное будущее быстро и резко сменились до жути банальным и унизительным желанием просто избавиться от боли, любыми способами, пока это не закончилось трагедией. – Не хотите сходить в кафе? – оживлëнно спросил Ричи, когда они вчетвером вместе с ним, Стэном, Эдди и самим Биллом возвращались из школы после дополнительных, неторопливо плетясь по залитой осенним солнцем пустой дороге. Рюкзаки неприятно давили на плечи, свет слепяще бил в глаза, заставляя жмуриться, а происходящее казалось каким-то рваным, обрывочным и резким, словно отдельные картинки сменяли друг друга, а парни находились в странном и при этом отвратительно срежиссированном фильме, где сценарист явно не задумывался над цельностью повествования. – Я не против. – ответил Эдди, чью руку не переставая сжимал ставший не в меру болтливым Ричи, словно хотевший непрерывным потоком слов заглушить появившуюся повсюду в Дерри тишину, ставшую слишком громкой. Однако избавиться от молчания было поистине сложно, а может быть, и невозможно, даже если его пытался нарушить постоянный щебет тонкого голоса, который Билл, погружëнный в свои размышления, просто-напросто не слышал. Хотя на самом деле, Денбро и не думал в общепринятом смысле этого действия: в его голове лишь пестрели обрывки слов, кипели несвязанные между собой, будто бы бегущие мысли, не значившие абсолютно ничего и варьирующиеся настолько обширно, что вопрос «Какое расстояние от Земли до Солнца?», мог сочетаться с непонятным стихотворением: «Он стучится в мой ящик почтовый» и не получившей ответа дилеммой: «А они вообще заметят, если я вдруг уйду?». Кроссовки ритмично соприкасались с раскалëнным асфальтом, по которому ветер, скучая, начал гонять сухие разноцветные листья, столбы пыли и старые газеты. Вокруг было необычайно пусто, и в предгрозовом воздухе словно застыл немой вопрос, одновременно обязывающий и вместе с тем абсолютно риторический, потому что ответа на него не было и в общем-то в принципе не могло быть. – Я должен помогать отцу и в ближайшие дни полностью занят. Так что я пас, Тозиер. – глухим голосом и практически неразборчиво пробормотал Стэн, для которого события минувшего лета так же, как и для всех остальных, не прошли бесследно, и если Билл замкнулся в себе, Ричи наоборот стал почти что без перерыва тараторить, а Эдди просто похудел и стал в два раз больше болеть, то Стэнли, в отличие от них, внешне изменился по-настоящему незначительно. И только хорошо знакомый с ним человек мог заметить, что на лице Уриса навсегда отпечатался страх, и его маниакальная тяга к чистоте и до абсурда совершенному порядку увеличилась в несколько раз: теперь он мог почти что каждые десять минут мыть руки, даже если те не были грязными, а конвульсивные движения, смахивающие несуществующую пыль с одежды, вроде бы, в какой-то степени умудрились войти в норму. И теперь Стэн также отдалялся от своих друзей, со странной брезгливостью предпочитая им общество собственных родителей. – Хорошо, что пас, а не пассив. – прыснул Ричи и даже рассмеялся, довольный своей по его мнению удачной шуткой, но остальных подобный комментарий отнюдь не развеселил, а Эдди, стыдливо покрасневший, вообще убедительно попросил друга заткнуться, и в принципе больше никогда не открывать рот. Но Ричи как всегда проигнорировал это резонное замечание и отшутился, ещë больше задев Каспбрака словами: «Борешься за свои права, Эд?», после чего тот окончательно решил больше никогда не влезать в монологи Тозиера, что всë же, несмотря ни на что, было, по сути, бессмысленно. – А ты, Билл? Ты же не хочешь бросить меня наедине с этим педиком? Ричи толкнул Эдди локтëм, бросив на него вызывающий испытывающий взгляд, и Каспбрак, чувствующий обиду и долю унижения, прикусил губу, стараясь не сорваться, и моляще посмотрел на Денбро, который раньше был единственным, кто мог сдерживать и урезонивать Ричи, однако теперь он не собирался этого делать, и Тозиер, отлично понимавший наступившую перемену в сложившейся ситуации, «ныне и присно и вовеки веков» мог переступать своими высказываниями всем известную черту приличия. А Билл уже не придавал этому былого значения, не просто не наблюдая со стороны, а вообще не обращая внимания на проблемы между Ричи и Эдди, которые несомненно существовали. – Я-я-я... – Билл не заметил, как снова начал заикаться, и ощущая внутри нарастающее напряжение, вызванное дискомфортом от навязанного ему общения и необходимости продолжать диалог, торопливо сошëл с тротуара, зацепившись об бордюр и расцарапав до крови колено. Но Денбро этого не замечал и лишь испуганно смотрел по сторонам, ловя себя на каком-то тревожном предчувствии, однозначно не сулившем ничего хорошего или вообще более-менее приемлемого. – М-м-м-мне п-пора, ребят. – порывисто закончил он, и даже не попрощавшись, истерично бросился бежать, провожаемый лишь вопросительными взглядами бледного, словно полотно, Стэна, покрасневшего Эдди и колючими глазами Ричи Тозиера, которые были спрятаны за огромными линзами несуразных очков, вечно обладающих неизменно подклеенными смешными дужками. – Вы не знаете, что с ним вообще происходит? – подразумевая под местоимением третьего лица никого иного, как Билла Денбро, задумчиво спросил Стэн, обращаясь скорее к Ричи, чем к уязвлëнному Каспбраку, но оба только неопределённо пожали плечами, молча и с какой-то экзистенциальной необъяснимой тоской наблюдая за быстро исчезающей вдалеке высокой тонкой фигурой, которая постоянно спотыкалась, но продолжала бежать, словно от этого зависела еë жизнь. Билл не знал, что на него нашло. Он не понимал, что гнало его по улице, что заставляло его со всех ног нестись домой. Было ли это настоящее безумие? Инерция? Необходимость? Денбро не мог найти однозначный ответ. Однако он мог и продолжал идти вперëд, к будущему, которое заманчиво ожидало его, тëмным пятном сияя где-то очень и очень далеко. И всë, что произошло дальше было лишь воспоминанием, сухими стоп-кадрами, при детальном рассмотрении кажущимися абсурдными, нелогичными и странными, словно они появились лишь по прихоти безумного сценариста, который хотел, чтобы всë это произошло. И по всей видимости, этот полоумный говнюк с пишущей машинкой и режиссëрскими амбициями жил в самой голове Билла, в его ногах, которые, не повинуясь теряющему контроль мозгу, порывисто забежали внутрь знакомого дома семьи Денбро, в его руках, которые со знанием дела принялись расфасовывать немногочисленные вещи по карманам и отделениям потрëпанного походного рюкзака. Так Билл решил бежать из Дерри? Трусливо бросить собственный дом и то, что раньше составляло всю его жизнь? Он до сих не был уверен в своих действиях, но уже не мог остановиться, будто всë это делали за него. Билл подчинился инерции, внутренней панике, собственному безумию, когда-то родившемуся не без помощи танцующего клоуна Пеннивайза. Но был ли тот реальностью или просто страхом, внезапно принявшим обличие? Наверное, правда находилась где-то посередине, однако отныне выяснять это было сложно и бессмысленно. Ведь Джорджи был уже мëртв, а вместе с ним и многие другие дети, сейчас разлагающиеся в маленьких уродливых гробах. Всë было сделано, бесповоротно и окончательно, и это сделанное вызывало лишь отвращение и ужас, а прошлое уже не представлялось возможным вернуть. Так почему же не начать жить настоящим? Билл в нерешительности застыл на пороге своей комнаты, сжимая в побелевших трясущихся руках наспех собранный рюкзак, и глаза сами осматривали ставшее родным жилище. Но теперь оно казалось поистине мерзким, чужим, пустым и лишëнным жизни, несмотря на то, что большинство вещей были на своих законных местах. Однако сейчас Билл по-новому взглянул на привычные вещи и во всех них он находил лишь угнетающую тоску. И выход в действительности был только один: бежать. – П-п-прощай! – ненавидя себя и собственное заикание, уходя, напоследок крикнул Билл, обращаясь то ли к умершему брату, то ли к Сильверу, а может, и к самому дому и давно исчезнувшим родителям, чьи оболочки сейчас в холодной тишине сидели у телевизора, не зная, что делал их забытый сын-заика. А вернее, что делали его ноги, которые сами неслись навстречу разочарованиям, свободе и потерям, ускоряясь в такт доносящемуся из соседнего кафе хриплому голосу какого-то певца. Билл на мгновение остановился, но не чтобы одуматься: на прощание ему хотелось в последний раз посмотреть на Ричи и Эдди, сейчас сидевших за столиком у окна и о чëм-то оживлëнно болтавших, изредка вспоминая о том, что перед ними стояло купленное мороженое. Эта была занятная картина, и она даже вызывала внутри Билла противоречивые чувства нежности и какой-то грусти, смешанной с горькой тоской о том, что когда-то было потеряно. Сидевший так далеко от Денбро Ричи заразительно рассмеялся и неуклюже приблизился к лицу Эдди, словно пытаясь поцеловать его, но грузные очки, в любой момент готовые разбиться, явно мешали ему создать видимость вызывающей шутки. Однако эта мишура уже потеряла свою важность: было очевидно, что для Тозиера это, конечно же, не было комедией, что сразу же заметил Каспбрак, изрядно покрасневший и оттолкнувший его от себя. И Билл не мог узнать, что же Эдди конкретно сказал, но было очень заметно, что эти слова причинили вечно весëлому шутнику Ричи боль. Поэтому расплывшись в грустной улыбке, Денбро побрëл дальше, не зная, куда на самом деле он идëт.

···

– Тебе же нужна помощь, малыш Билли, не так ли? – раздался полубезумный и пугающий голос за спиной, когда на Дерри спустилась ночь, а парень всë так же шëл по заброшенным дворам, не имея ни цели, ни какого-либо плана. Билл вздрогнул и напряжëнно сжав лямки рюкзака, повернулся к незнакомцу, который почему-то был прекрасно знаком ему. И после этого ноги внезапно стали ватными, кровь начала неприятно пульсировать где-то в голове, а глаза медленно затуманились: надо было бежать, но Денбро уже не мог. Теперь у него не было выбора. – В-в-вы у-убьëте м-м-м-м... М-меня? – по-детски наивно, но одновременно по-взрослому безразлично и понимающе поинтересовался Билл, словно речь шла о цене аспирина в аптеке, а не о жизни и тем более о смерти. – Почему же ты так решил? – с повышающейся интонацией спросила высокая фигура, освещëнная тусклым светом фонаря, который падал со спины, открывая прожигающие, хищные глаза цвета поросшей мхом древесины, жадно впившиеся в мальчика. – Я же сказал, что просто хочу тебе помочь. – на болезненно пугающем лице возникла улыбка, внушающая ужас не меньше сверкающих глаз. – Твой брат ведь умер, потому что ему не смогли вовремя помочь. А я не хочу, чтобы ты умирал. Билл замолчал, не зная, что ответить, и не поднимая глаз, продолжил стоять на обшарпанной мостовой, чувствуя, что на него откровенно пялятся, даже не пытаясь скрыть этого. – И-и-и ч-ч-что в-вы мн-н-не п-п-предлагаете? – внезапно сорвалось с губ, и раздался нездоровый звонкий смех, который ещë недавно звучал лишь в голове у Билла, а теперь царствовал во всëм Дерри, проникая буквально повсюду. – Завтра я уезжаю. Не хочешь присоединиться? – будто бы в такт общему помешательству, спросил незнакомец, и положил свою мертвенно холодную костлявую руку на плечо Билла, приобняв его. – В-в-в-вы н-не м-м-можете сказ-зать к-к-к-куда и-и-именно? – не понимая, зачем он это делает, спросил Денбро, которому было некуда идти, даже несмотря на раскрытый перед ним необъятный мир, сдавленный, разве что, только прелым запахом трупов. – Никуда. – прозвучал бесхитростный ответ. – Я – Роберт Грей, и я никогда не знаю, куда поеду дальше. Я автостопщик в душе, Билли. Понимаешь? Парень кивнул, всë равно боясь смотреть на своего нового знакомого, и вскоре почувствовал, что до этого спокойно лежавшая на его плече чужая рука с силой сжала кожу, намеренно пытаясь причинить боль. – Пойдëм. – именно «приказал», а не просто попросил Роберт, голос которого теперь был особенно холодным и обжигающим. – Или ты думаешь я не знаю, что тебе некуда идти? Помни, каждую секунду промедления ты отработаешь, Билли, так что не трать моë время, хорошо? Денбро напряжëнно сглотнул, но всë равно побрëл за Греем, в компании несоизмеримого страха входя в прохладу ночи, как и через двадцать семь лет в восемьдесят пятом году, как в далëком будущем, в котором рядом с ним уже будет не вечный автостопщик, а обычный напуганный Ричи Тозиер, не собирающийся завтра уезжать в никуда, как этого когда-то хотел Роберт Грей.