в один из августовских вечеров

      …в один из таких же августовских вечеров.       Навсегда твой, не малолетка»       На часах почти десять вечера, за окном в последний день лета — темнота.       Пергамент сильно пожелтел, а некоторые буквы виднелись уже не так чётко, как когда-то были. Рядом с хрупкой бумагой на дубовом столе стоит красивая рамка с позолоченными вставками, а в ней напоминает о былых днях слегка помятая временем фотография.       Горит костёр, освещая лица стоявших, улыбаются подростки, прижимаясь друг к другу ближе, чтобы уместиться в кадре, возвышаются деревья над ними, укрывая от остального мира эту маленькую вселенную.       Мужчина тепло улыбается, откладывая назад — в выдвижной ящик стола — письмо, написанное ему когда-то, переводит взгляд на рамку, а глаза горят также, как и тогда, в то знаменательное лето.       Шершавыми от мозолей ладонями проводит по древесине рамки, нежно оглаживая края, обводит взором все лица: кого-то узнает, кого-то забыл давно, останавливается на двух счастливцах, сжимает чуть сильнее, чувствуя разливающееся по груди тепло. Оно через кровь по всему телу бежит, вызывая легкий рой мурашек и заставляя вспоминать, ностальгировать.       Но он и так всё помнит. Потому что обещали — не забудут, не потеряют.       Не позволят себе.

***

      Естественно матушка с батюшкой не были рады увезти стопроцентного гетеросексуального сына в детский лагерь, а вернуть его уже совращенным каким-то старым геюгой.       Мама, конечно, не оставила пацана на волю судьбе — приехала и отвезла домой, только вот о неожиданных предпочтениях любимого сыночка разговор заводить не собиралась. Герман видел, что она хотела поговорить с ним откровенно, да и сам он был не против, но всю дорогу они обсуждали лишь то, что было в лагере, обходя самую щекотливую тему.       И потом об этом ни слова не всплыло — начался учебный год, подготовка к экзаменам, подъем в шесть утра и так пять раз в неделю. На выходных пацан дома не задерживался — гулять уходил, с дворовыми мальчишками в футбол гонял, по заброшкам лазил и бутылки разбивал. Иногда, конечно, дома оставался, но тогда за учебники садился или в скайпе с друзьями созванивался, завидуя, что они-то в одном городе живут, а не где-то в Тмутараканье.       — Гуляете, наверное, там… — подозрительно щурился Герман на друзей, — без меня!       — А ты приезжай! Не далеко же твое тридевятое царство находится, — смеялся с него Толян.       — Так то да… Только вот времени нет совсем! — жаловался парень, — Учителя со своими проверочными сочинениями скоро в гроб сведут!       И такие жалобы продолжались весь первый месяц, потому что вскоре Герман понял, что даже на общение с друзьями порой времени не хватало.       Нечаев же также страдал от банальной нехватки часов в сутках, потому что, будь его воля, он бы лишний двадцать пятый час тратил на общение с пацаном.       — Как там дела с родителями? До сих пор про меня не спрашивали? — интересовался Артём в один из сентябрьских дней.       — Не-а, — хмыкнул пацан, — Но у мамы есть твой номер. Не удивляйся, если однажды тебе позвонит взрослая женщина с наездом насчет совращения её сына, — смеялся он. Тёма хихикал в ответ, обнажая перед пацаном маленькие морщинки у глаз, которые Герман в последствии считал милыми.       — Как там в колледже? Третий курс, да?       — Сложнее, чем я думал. Но, благо, это последний год. Нужно только во время начать готовиться к защите диплома, а остальное устаканиться, надеюсь. — не очень позитивно ответил Тёма, — А ты? Не передумал насчет поступления? Знаешь, в какой будешь сдавать документы?       — Не передумал. Но ещё не знаю, куда именно. Я не самый умный, да и мало что получается, так что вариантов не так много: либо на спортивное направление, либо в ПТУ… — скривился пацан. Единственное, что грело, так это переезд в Москву поближе к Нечаеву.       — Брось. Ты далеко не глупый. Может, просто не нашёл себя? Попробуй поинтересоваться чем-то кроме футбола. Литература? — на этом варианте Герман не сдержал смешка.       — Ну конечно. Я же похож на того, кто будет заучивать стишки Пушкина и читать их выразительно.       — Я просто предлагаю!..       Парни замолкли, переодически тяжело вздыхая.       — Ладно, не переживай. Я в тебе на сто процентов уверен. Знаешь, многие знаменитые футболисты даже школу не окончили, а у тебя и диплом будет на всякий случай.       — Не знаю даже, стану ли я футболистом… — кисло улыбается пацан, по привычке кусая кончик карандаша. Увидев задумавшегося Нечаева, он поспешил сменить тему. — Слушай! У меня… в школе намечается олимпиада по биологии. Говорят, тех кто пройдёт, отправят на областную в Москву. И вот думаю… может попробовать? Родители всё равно меня не повезут туда, им некогда, а тут я бесплатно поеду, так ещё и прогуляться смогу по городу, ну и… с тобой может встретимся, а? — воодушевленно произнёс Герман, перекручивая между пальцами многострадальный карандаш.       — По биологии? — настроение парня поднялось, но он тут же насторожился, — А ты… ну, понимаешь что-нибудь? — аккуратно поинтересовался он.       — Да! — Герману казалось, что знание базовой анатомии достаточно, — Я пойду добровольцем, если ты хочешь!       Артём смотрел с подозрением, будто думал, что не стоит оно того, но…       — Я бы с радостью с тобой провёл какие-нибудь выходные.       — Отлично тогда! — пацан ударил ладошкой по столу, не дав Теме даже закончить, — Завтра говорю училке, что готов…

***

      Что же любовь может натворить с людьми?       Одни отдаются ей без остатка, жертвуя многим, но даже и не думают, чтобы попросить что-то взамен. Другие же наоборот — забирают, но отдают. Третьи требуют, но не считают, что тоже чего-то должны.       Кто-то готов зубрить некогда ненавистный предмет с утра до ночи, только чтобы встретиться с дорогим человеком; кто-то отдаст последние деньги на билет к любимому; кто-то может наплевать на гордость, оставаясь жить с разбитым сердцем.       Толя не хотел больше ничего из этого. Толе казалось, что жизнь стала черно-белой, как только лето оставило его. Толя не понимал, как дошло до такого, когда стоял напротив двери психолога, в очередной раз нервно сжимая ручку двери.       На телефоне, экран которого был похож на одну большую паутинную сеточку, только одно уведомление о сообщении.       Женька:       Напиши, как освободишься.       Парень зажмурился, смаргивая влагу с глаз, злобно выключил телефон и выдохнул, засунув гаджет в карманы зимней куртки.       Это происходило на протяжении прошедших трех месяцев. Он вернулся из лагеря, заблокировал номер Кости во всех социальных сетях, пообещав, что больше никогда не зайдет к нему на страничку, пытался жить дальше, но с каждой бессонной ночью понимал, что ему нужна помощь. Постоянные тревожные мысли, беспричинные, как ему казалось, слёзы, кошмары и навязчивое желание снова написать придурку привело его в этот кабинет. Тогда, в сентябре, Женя буквально заставил его обратиться за помощью к психологу.       Открыв дверь, парень поздоровался со специалистом и принялся раздеваться. Кабинет не изменился с тех пор: два кресла друг напротив друга, столик, ковер и тускло-желтые обои.       — Здравствуй, Толя! Как твои дела? Таблетки, которые прописал невролог, ещё не закончились?       — Нет, — вспомнив про легкие антидепрессанты, ответил парень и сел напротив психолога.       — Ну? Как жизнь? — улыбнувшись, он поставил чайник.       — Мы виделись только неделю назад, — хмыкнул Толя, — Мало что поменялось.       — Многое может поменяться за такое время. — мужчина поднял глаза на парня, поправив очки на носу, — Ты на прошлом приёме говорил про своего друга. Вы общаетесь?..       За окном царила буря, полностью описывавшая состояние Толи на тот момент. Холодная, снежная осень заканчивалась, а жестокая зима, предвещавшая ухудшение погоды, только начиналась. Внутри всё стыло, превращалось в сосульки, а лучик такого же морозного солнца в лице Женьки едва ли спасал от заморозков. Однако и не давал потонуть окончательно.       Толю пугал такой Спиряков. Это не тот пацан из лагеря, что бегал за Полиной по пятам, пытаясь уловить хотя бы минуту с ней. Не тот глупый и слепой друг, заметивший всё в последний момент. Он стал другим, их отношения — другие. И это едва ли могло быть похожим на дружбу. Если с Германом всё понятно — у того своих проблем выше крыши, так он ещё и на олимпиаду зачем-то записался, и их общение не сильно поменялось: они подкалывали друг друга, поддерживали, смеялись с глупых шуток из старинных пабликов в ВК, то с Женей всё совершенно не так. Женя звонил каждый день, пытался отвлечь от окутывающих промозглых мыслей, согревал как мог и не давал Толе превратиться в ледышку.       — Знаете, — пацан задумался, — Мне страшно. — признался он, — Он… он слишком не такой, как я. Понимаете? И я боюсь, что мы сильно сблизимся, потому что мы уже пересекли ту грань дружбы. Я боюсь, что он тоже… тоже уйдет.

***

      Спустя два часа Толя ему так и не ответил. Женя готов был звонить ему, но не хотел быть навязчивым или, что хуже, мешать приему. Да и он даже не знал, что говорить. Все мысли просто улетучились.       У Жени кипел мозг всю осень, потому что он сам себя не понимал. Он представить не мог, как так вышло, но тот пацан со смешной прической, которого он сначала посчитал полнейшим фриком, стал ему слишком дорог. И осознал он это только после того, как они разъехались по своим домам. Да, они жили в одном городе, но встречаться часто не позволяли обстоятельства, а потом они и вовсе перестали, занимаясь своей жизнью.       Парня просто съедало изнутри из-за волнения за Толю и его психическое состояние и из-за постоянных ссор с Полиной, которые стали чуть ли не традицией на каждый день. Женя не мог уделять много времени девушке, а в последнее время вовсе забывал о том, чего пообещал, уставая на тренировках и созваниваясь с Толиком.       — Ты говорил, что мы сходим в кино, — после очередной тренировки в зале напомнила Полина, позвонив ему.       — По-оль… прости, пожалуйста. Хочешь… дома посмотрим? Я могу приехать к тебе.       И тогда девушка сжалилась над парнем, но это не могло продолжаться вечность. Постоянная забывчивость и нулевое внимание к своей персоне сильно расстраивало её. Она только и делала, что с грустью вспоминала их отношения в лагере, которые напоминали весну и едва расцветающие цветы. Сейчас всё завяло и стухло.       — Жень, я не знаю, что делать. Ты разлюбил меня? Скажи честно.       А Женя знать не знал, потому что, кажется, действительно разлюбил. Потому что, кажется, утонул в другом. Потому что, кажется, придётся разбить ей сердце.       Но он трусил, отнекивался, потом извинялся подарками и поцелуями, втайне думая о друге по ночам, и не мог ничего с собой поделать. Он так боялся сделать неправильный шаг, что просто стоял на месте, словно это его бы спасло.       Он ведь понимал, что нахрен Толе не сдался со своими чувствами, ведь тот только отходит от своих прошлых, что нет у них будущего, что ничего хорошего не выйдет и счастливыми они не станут, но…       — Жень, я не могу больше.       В этот день Полина сама позвала парня гулять, отказываясь слышать оправдания. Это Женю напугало. И не зря.       — Почему?       — Потому что я не чувствую тебя своим парнем. И… пойми меня правильно, но… я не хочу тратить свое время на того, кто не хочет его мне отдавать взамен. — говорила она медленно и сосредоточенно, смотря только в глаза.       — Понимаю. У меня нет права… обижаться, — во рту пересохло от осознания того, что произойдёт в следующую секунду.       — Спасибо. Тогда… давай расстанемся? Звучит банально и так по киношному, — она грустно усмехается, — но нам будет лучше друг без друга.       Женя ничего тогда не ответил. Он просто кивнул, сдерживая себя от нахлынувших эмоций, потому что жизнь — штука несправедливая, и именно этот момент показал ему насколько же это правда. Он хотел бы дальше быть для Полины парнем, хотел любить, отдавать всего себя ей, не разбивать сердце, не путать мысли, не тратить время, но из-за своей глупости не смог. Просто не смог перебороть никому теперь не нужные эмоции.       В тот день парень домой возвращался пешком, по дороге написав одно единственное сообщение:       Напиши, как освободишься.

***

      Толя выходил позднее, чем обычно: они слегка задержались.       Включив в лифте телефон, он опешил: 10 пропущенных от Жени.       Словив сеть, пацан отправил ему сообщение о том, что всё в порядке, и тяжко вздохнув, побрёл к выходу. Место, где находился психолог: большой бизнес-центр, поэтому попрощавшись с вахтершей, Толя, нацепив на голову шапку, вышел из здания, получив в лицо оплеуху от резкого ветра. На улице уже тьма: время восемь.       Толя шёл к остановке и думал. Думал о том, что между ними с Женькой происходит. Он вспоминал о том, как парень узнал об его ориентации и воспринял это очень болезненно, однако потом извинился и поддержал. Наверное, тогда всё-то и началось — огромная путаница чувств, начавшаяся с одного глупого каминг-аута. Толя ещё не осознавал, но уже в тот момент прикипел к парню, да так, что немного ревновал к Полине. Конечно не показывал ничего, да и сам думал, что как друга ревнует — Герман же тоже жаловался, что совсем о друзьях Женёк позабыл! Только вот потом случилось это глупое извинение, день наоборот, вечеринка с первым отрядом и пьяный диалог ночью.       — Знаешь… — говорил тогда Женя, — Если бы я был геем, то никогда бы не поступил как тот придурок! Я бы тебя не потерял! — парень был бухой и даже не помнил об этих словах наутро, но Толян запомнил. И зря, наверное, потому что теперь никак не забыть.       — Толь! — вдруг послышалось позади, — Толя!       Пацан обернулся и прирос к заснеженной земле. Это был тот, о ком сейчас все мысли переполнены. Запыхавшийся, красный, взволнованный до ужаса стоит напротив и глазками с огромными ресницами моргает.       — Жень? Ты чего тут? — на улице погода не улучшилась, поэтому Толя подошел поближе, чтобы хотя бы расслышать то, что говорил друг.       — Я… я просто… кхм, ты не отвечал на звонки, я испугался. — вокруг них поднялась вьюга, окутывая парней снегом. Единственный фонарь на всю округу, что стоял прямо над ними, освещал их лица.       — Ясно, — еле выдохнул Толя, — Пойдем тогда? Мой автобус скоро придет. Нужно успеть на остановку. — сказал он, пытаясь успокоиться, — Можешь… поехать со мной. У меня никого нет, — развернувшись, предложил Толя, — Тебе же далеко до дома.

***

      Оба промокшие сидели на маленькой кухне, дожидаясь пока чай вскипит. И тишина между ними, а за окном жесточайший буран.       «Ну вот, видишь. Ты просто из вежливости пригласил своего друга домой, потому что на улице сильный снег. Ничего более» — успокаивал себя парень, пытаясь согреться у батареи.       — Мы с Полиной… расстаться решили, — вдруг произнес Женя, когда Толя чай разливал по кружкам. Рука друга слегка дрогнула, несколько капель пролетели мимо чашки.       — Мне… жаль. — ложь. Но Толя не признается. — Почему так вышло?       — Я не смог уделять ей достаточно времени. И… я к ней остыл.       — Ясно.       — А у тебя как день прошёл?       — Как обычно. Вернулся со школы, поехал в центр. И вот… с тобой встретился.       — Это отлично.       Несколько секунд молчания и Толя поставил кружку перед Женей, задавая вопрос, о котором возможно в будущем пожалел.       — Грустишь из-за Полины?       — К сожалению, нет.       — К сожалению?..       — Я влюбился в другого человека.       Толя резко поднял взгляд на парня, пытаясь прочесть его мысли.       — Оу. Ну, удачи тебе с этим человеком. — проглотив комок в горле, произнес он.       И снова тишина. Такая, будто каждый знал тайну другого. Такая, будто каждый был готов эту тайну разоблачить.       Допивали чай в тишине, только иногда посматривая в окно, а потом парень молча принялся мыть посуду.       — Толя. — Женя тихо поднялся из-за стола.       — Да?       — Мне надо что-то сказать. И не перебивай.       — Ч-чего?..       — Я… я хочу быть тем, кто поможет тебе. — парень перебил его сам, — Хочу быть ближе к тебе, хочу, чтобы ты мне доверял. — он говорил это, подходя всё ближе, — Я не знаю, почему так получилось, и не знаю, когда это началось, но я знаю, что сейчас хочу быть для тебя самым близким человеком. — Толя практически не дышал, просто не мог поверить в то, что слышал, думал, что это бред и галлюцинация, — Я понимаю, что тебе сложно довериться людям снова, я помню, как ты выглядел в сентябре, но я готов ждать. Готов… доказать тебе, что на меня можно положиться. — он выдохнул. Страха нет, волнения тоже. Только слепая уверенность и пугающее спокойствие.       «Наверное, мне будет больно. Нет, мне точно будет больно. Но… я такой. Меня неосознанно тянет к людям, которые могут причинить вред.»       — Извини. Я не хочу давить…       — Заткнись.       Толя приближается и сминает губы Жени в мягком поцелуе, обещая самому себе, что бросит.       Он бросит эту нездоровую привычку, но не сегодня.

***

      Зима для Германа наступила быстро. И началась с прекрасных новостей: он прошёл на областную олимпиаду и поедет в Москву на неделю!       Он сразу же рассказал об этом Тёме, поведал друзьям и в конце концов сказал это родителям, которые на первоначальное предложение парня пойти и поучаствовать лишь посмеялись, сказав, что «биология не для тебя».       — Подожди, и когда ты поедешь? А с кем? — мама снова волновалась.       — С учителем! И с нами будет ещё один одноклассник. Поедем через неделю. На несколько дней, — довольно улыбаясь, отчеканил пацан.       Сначала родители отнеслись к этому с недоверием, ведь не могли поверить, что их сын, который отроду не проявлял интерес к разным видам наук, вдруг так яростно принялся зубрить биологию. Потом же мама всё-таки смекнула, что в Москве скорее всего тот самый человек, который невольно и заставил Германа учиться.       — Скажи честно, там тебя твой Артём ждёт, да? — задалась вопросом женщина, когда отца не было дома.       Герман тогда стушевался, заёрзал на стуле и взгляд от мамы прятал, только вот решил, что говорить будет правду, какая бы горькая для них она ни была.       — Да. Но это не значит, что я не буду учиться, как окажусь там. Биология будет нужна мне, когда я буду поступать в колледж. — на этих словах мама нахмурилась.       — Колледж? Ты решил, что будешь поступать?       — Да?.. — уже не так уверенно ответил он.       Женщина выпрямилась в кресле и сложила руки на подлокотниках.       — Хорошо. И что ещё я не знаю?       — Это всё, — пискнул пацан.       — Подумал хоть, в какой будешь документы подавать?       — Ну… пока нет, но я знаю, что там нужна биология и хорошие результаты зачетов по физре.       Мама, конечно, не очень одобряла такое решение, а тем более понимая, что в его этой Москве сидит и ждёт какой-то Артём, который оказывается старше на три года.       — Ну что за двойные стандарты, ма?! Будь у меня девушка семнадцати лет, ты бы ничего не сказала!.. — восклицал пацан и был, в общем-то, прав. Ему бы ничего не сказали, хотя и в его случае мама сильно против не была — главное, чтобы учился и наркотики с этим Артёмом не пробовал.       Весь декабрь пролетел ужасно быстро и будто в тумане. Герман поверить не мог, когда делил купе в поезде вместе с одноклассником и учителем, а потом сходил на станции в Москве и встретил своих друзей — Женьку с Толей вместе прямо на вокзале. Как же он скучал по ним! Они почти не изменились с августа, только Толя немного похудел и сменил дурацкий ирокез на более-менее смотрибельную прическу.       Конечно пацан хотел, чтобы и Тёма был там и встречал своими объятиями, но он понимал, что тот не успевает из-за пар, так что обижаться не смел.       Первый день они провели вместе с друзьями, гуляя по парку вместе и кушая чипсы на холодных лавках. Герман даже почувствовал себя столичным жителем.       Потом началась зубрёжка огромного материала, который их учитель хрен знает где раздобыл, и времени на гулянки не осталось вовсе. Пацан помнил обещание родителям, поэтому учил с чистой совестью и невинными мыслями. Почти. Естественно в эти невинные мысли лез и Нечаев, встреча с которым отложилась до конца олимпиады, поэтому грустить Герман не переставал даже за широкими томами по молекулярной биологии.       На самой олимпиаде парнишка слегка ошибся, что стоило ему призового места. Ну как призового. Герман мог занять второе, а занял по итогу третье. Ну и хуй с ним, подумал он, потому что зачем эти места, если ты не первый?       С такими радужными мыслями пацан слёзно отпрашивался у учителя погулять по Москве со знакомым.       — Иди, но будь на связи! И ненадолго!

***

      Пацан уже второй час слонялся по зимней Москве, завистливо глядя в след счастливым парочкам, которые чуть ли не сжирали друг друга на тех самых скамейках. Нет, понятное дело, что с Нечаевым так не засосаться посреди жилой улицы, но они могли хотя бы встретиться и побросать друг в друга снежками! Но нет же! У этого придурка сессия началась, и он не сможет с ним встретиться.       — Прости, пожалуйста, но сегодня я правда не смогу! Мне очень жаль… — рассыпался в извинениях Тёма, когда Герман уже выехал на метро.       — Ну и иди ты в жопу. — не самым лучшим образом закончил он разговор.       Герман злобно пинал ледышки, насупившись, и бродил по вечернему городу. Один.       «Я с олимпиады сьебался побыстрее, чтобы с ним увидеться, а он!.. Козёл! Гнида! Пидор!» — каждое злостное слово сопровождалось ударами по камушкам. Ох как же зол он был тогда!.. Наверное, даже сильнее, чем в тот вечер, когда они впервые поцеловались. А злился он потому, что завтра уже уезжать, а встретиться так и не получилось. И главное-то: в одном городе находятся, приди и зажми где-нибудь в подъезде, но нет, гребанная сессия у него! Чёрт с ним, думал Герман, садясь в вагон метро, чтобы уехать обратно в отель — собирать вещи и ложиться спать.

***

      В тот декабрь, наверное, всё и началось. Казалось бы, самая обычная ссора, через сотни которых проходят все пары, притом парни помирились почти сразу, только вот маленький след на их отношениях она всё же оставила. Герман динамил парня денёк, но на следующий же сдался, и они уже общались по видеозвонку, позабыв о разногласиях.       У Толи с Женей тоже по серьезному всё началось именно в декабре. После того случая дома у Толяна, когда они поцеловались, а потом уснули вместе на кровати, парни решили не поднимать эту тему снова. Поменялось немногое — Толя теперь знал о чувствах Жени, а Женя о Толиных, но действовать оба боялись.       Потом они встретились с Германом, послушали его нытьё по поводу Нечаева, потом слушали, как он с ним помирился, и так до самого нового года. Толик продолжал ходить к психологу, Женёк продолжал провожать парня до дома и иногда оставаться на ночёвку, а на следующий день снова всё забывать и обсуждать вышедшую пару месяцев назад фифу.       Так бы и продолжилось, если бы в один день, когда на улице стояла мерзопакостная погода, в дверь Жеки не позвонили.       И за этой самой дверью не оказался промокший Толик.       «О-о, а вот и моя головная боль…»       — Не могу больше так, — признался он.       — В каком плане? — не понял парень, пропуская Толю на порог, — Ты чего вообще вылез из дома?       — Надоело делать вид, что ничего странного между нами нет. И… и либо мы с тобой как-то это решаем, либо я ухожу. — и вроде непонятно, чего вообще хотел Толик, но Жеке не нужно было разъяснять.       — Слушай… Я не думаю, что стоит что-то… делать. Ты ведь только отошёл от того, что было летом, разве надо так торопить события? — Спиряков трусил, хотя в голове у него уже невольно рисовалось то, что Толик от него так просил.       — Надо, — пацан развернулся, спешно закрыв дверь на щеколду, и снова повернулся к Жене, смотря каким-то безумным взглядом. Следующее Женя не помнил — Толя поцеловал его, прижимаясь своими пухлыми губами к его. Он обхватил его за талию, а потом расслабился, потому что понимал — они перешли ту черту, что сами нарисовали. Они прошли точку невозврата.       Теперь только вперед.       У Толи фейерверки в животе громыхали, когда он отстранился, счастливым взглядом упираясь в такой же взгляд напротив.       Они обязательно поговорят чуть позже, а потом ещё раз, обсудят всё по пунктикам, придут к пониманию и, может быть, всё у них наладится.       А сейчас… сейчас они просто хотят дать друг другу того, что нужно было им обоим все эти холодные и длинные месяцы.

***

      Герман болел за Артёма на протяжении зимней сессии, пусть и проклинал её всеми известными проклятиями. Сам тоже не отставал — учил биологию и литературу. Почему литру? Да потому что Артём сказал, что у него хорошо получится, больше причин пацану и не нужно было.       После успешной сдачи последних зачетов они созвонились и общались долго-долго: пока родители не прогнали спать. Потом созваниваться стали реже — становилось тоскливо с каждым днём, а после каждого такого разговора обоим больше всего хотелось кинуть всё и помчаться к другому хоть пешком.       Но с той дурацкой ссоры всё-таки поменялось их отношение друг к другу. Наверняка сказывалась нервозность и постоянная занятость. Герман хотел внимания, а Артём этого внимания уделять не мог — времени не хватало даже написать иногда, так он был занят.       — Ну мог хотя бы спокойной ночи пожелать! — злился пацан однажды.       — А почему я обязан это делать? Разве ты желаешь? — и так око за око, слово за слово они начали часто ругаться.       Только вот Тёмка совсем не понимал Гериных претензий: то с одногруппницами он слишком вежлив, то не отвечает часами, но ведь и сам должен был понимать — последний год, защита диплома на носу, так ещё и родители, давящие на сына, чтобы тот скорее выбрал универ. Притом если у самого Германа в историях какие-то левые мальчики мелькали, то Нечаев молчал, ведь каждый имеет право на свою личную жизнь. В общем, несправедливыми казались их отношения, отчего ссоры стали серьёзнее к весне.       Герман совсем разнервничался из-за перманентного напряжения и давки учителей, поэтому бывало, что срывался на Нечаева. Потом корил себя подолгу, а потом они вновь мирились, и так по кругу. Вскоре Попкову пришло время выбирать предметы для сдачи ОГЭ, а в следствии ходить на ещё более сложные курсы по биологии, совмещая это с походами в зал — физическую подготовку никто не отменял.       Артём перестал писать первым, видимо боявшись потревожить пацана, которому только-только исполнилось пятнадцать, ведь на него и так много свалилось. Тёма прекрасно понимал его. Он и сам в свои года не самым спокойным был, так что после очередной ссоры на почве экзаменов он терпеливо ждал, когда же Герман отойдёт, чтобы написать и снова помириться, только вот… в этот раз всё пошло иначе: пацан написал первым, так ещё и с предложением созвониться по видеозвонку.       — Привет, — устало улыбнулся Тёма. Ну не мог он на него долго злиться!       — Да, привет, — в отличии от него пацан выглядел совсем разбитым и практически не смотрел в камеру.       — Как твои дела? Как прошла контрольная? — такой же солнечный, пусть и вымотанный. Как же отвратительно чувствовал себя Герман.       — Нормально. Я четверку получил. Математичка охуела… — хмыкнул пацан, но тут же посерьёзнел, выдохнул и поставил телефон на стол, оперев его о бутылку колы, чтобы говорить было удобнее.       — Так это отлично же! — просиял он, — Слушай… извини меня, да? Я не хотел, чтобы ты думал, что для меня твои экзамены или учеба неважная вещь. Я очень тобой горжусь.       Пацан прикусил губу, заломив большой палец в кулаке.       — Я о том же, Тём. — и заговорил так, словно собирается смертный приговор ему зачитать, — Просто… я очень тебя ценю. И очень боюсь тебя потерять. А сейчас ты сам видишь, какие у нас отношения. Мне неприятно слышать, как ты постоянно извиняешься передо мной, хотя ты даже и не виноват-то. Это же я нервный у нас всегда, — он обреченно вздохнул, — И я знаю, что ты никогда бы не посмеялся над моими проблемами. Просто… блин, я не понимаю, что происходит. Я постоянно ссорюсь со всеми, я злой и раздражительный, а когда я понимаю, что наделал, то мне жутко стыдно. И тебя жаль. Я плохой парень сейчас. Так что… не знаю, может…       — Так стоп. Ты сейчас на что намекаешь? — нахмурился он, задержав дыхание.       — Я думаю… думаю, что нам лучше будет пока не общаться, чтобы в дальнейшем не стало только хуже.       — Ты сейчас расстаться предлагаешь, что ли?..       — Нет! Ну… то есть да. На время. До того момента, пока не сдам все экзамены. И до твоей сессии. Я боюсь, что если оставить всё как есть, то мы пересрёмся ещё хуже и вдруг расстанемся навсегда! — голос дрогнул.       Артём смотрел неверующе, бегая зрачками по лицу парня на другой стороне экрана.       — Разве это не называется побегом от проблемы? Если мы сейчас не пройдём этот путь вместе, то… как будем реагировать на другие препятствия? Опять расставаться и сходиться, когда проблемы не станет? Не думаешь, что это неправильно?       — Это не побег, Тём. Это своеобразное решение. Я поэтому предлагаю расстаться, пока мы не можем дать друг другу то, что надо. И если ты думаешь, что это бред, то точно не для меня. Я себя ненавижу, понимаешь? Я не могу успокоиться порой, я токсичный, я… я не хочу, чтобы тебе было больно из-за меня вот так.       — Кто тебе это сказал, Гер? Почему ты так говоришь? Я же знаю тебя настоящего. Или это просто предлог, потому что я больше тебе не нравлюсь? — Тёма пытался сдерживать свой голос и эмоции, ведь слезы сейчас были бы только подтверждением слов пацана.       — Нет конечно! Я тебя люблю, и поэтому не хочу так мучать. Но и ругаться я уже не могу, пойми, я устаю. И ты ведь тоже…       — И как мы поймём, когда всё станет хорошо, если расстанемся?       — Мы… спишемся. Обговорим всё, и если… если ты не захочешь со мной встречаться больше, то я пойму. Но… блять. — пацан закрыл лицо ладонями, массируя пальцами веки.       — Знаешь, я соглашусь на твоё предложение, только потому, что тоже очень тебя люблю. Но твоя затея — говно полное, — высказал Тёма, — Просто… не пропадай с радаров полностью, хорошо? — он посмотрел на него исподлобья, настороженно наблюдая.       — Да… хорошо. Спасибо. Правда. Пока, — с паузами еле выговорил Герман, быстро трясущимися пальцами нажимая на сброс вызова.       Тёма на другом конце прикрыл глаза, зарываясь руками в волосы.       — Блять, — и в этом слове столько эмоций, что не передать глупому пацану.

***

      В депресняке Герман пробыл недолго. Расстаться решили они на весенних каникулах, поэтому их парень провёл практически не вылезая из комнаты и иногда огрызаясь с родителями. Вскоре началась последняя — четвёртая — четверть. В итоге вначале апреля, как бы херово пацану не было, он оказался в своем поношенном пиджачке на пороге школы, чтобы продолжить грызть гранит науки. А ещё перед тем как выйти на уроки он узнал, что Толя с Женей не такие уж и друзья, как думал он. И это, честно, удивило больше, чем хорошое отношения математички к нему.       «У кого-то любовь заканчивается, а у кого-то только начинается» — угрюмо думал он, а потом прогонял такие мысли.       «Мы не расстались. Это просто пауза. Всё скоро встанет на свои места»       Но с прошествием времени в своих мыслях парень был уверен всё меньше и меньше. Артём не писал ему, не интересовался им, а сам Герман частенько заходил на его страницу, но писать не осмеливался — вдруг снова вспылит. А он и так себя ненавидел всю зиму за такое отношение к человеку, который заслуживал этого меньше всех. А теперь ненавидит весну и всех, кто говорит, что это пора влюбленности.       Так и пролетел апрель, оставил за собой сырой асфальт май, началась суматоха в школе.       Герман Тёме написал лишь единожды — поздравил с днем рождения. Теперь их отношения могли официально называться нелегальными.       «Отношения… если бы они ещё были…»       За это время он понаблюдал за развитием отношений Толяна и Жени, которые можно было назвать… вполне здоровыми. Жека, конечно, слишком трясся над ним, пылинки сдувал, но разве Толян не заслужил такого после года отношений с Костей? Герман думал, что заслужил.       Он также продолжал захаживать на страничку к Нечаеву, параноить, что тот его разлюбил и бросил, потом боялся спрашивать парня об этом и засовывал свои чувства глубоко в… глубоко.       «Н-да… В лагере я был посмелее»       За эти два месяца Герман ещё и с родителями об этом поговорить успел. Сказал как есть: что любит, что не бросит, что ради него хочет поступить. Те, естественно, сначала отговаривали его, не веря в то, что они смогут сохранить свои чувства, а потом пугались, что сына растлят, украдут и вообще изнасилуют где-нибудь в кустах, потому что «этим взрослым мальчикам только сЕкс и нужен!», но в итоге смирились и даже предложили пригласить его погостить. Настолько далеко пацан заходить не собирался, поэтому просто отмазался от неловкого ужина.       Всё более-менее начало налаживаться. Герману не думать о Тёме помогала зубрежка и подготовка к экзаменам, но ночью его продолжали мучать сны с участием парня, которые оставляли неприятный след наутро.       Учителя хвалили его, говорили, что всегда в него верили, помогали с домашкой и продолжали заниматься лицемерной рутиной.       И вот настал момент истины: экзамены сданы, ОГЭ и ЕГЭ отгремели во всех школах страны, результаты уже вывешаны.       В этот прекрасный, почти солнечный день Герман возвращается домой с огромной улыбкой на лице. Родители встречают взволнованными взглядами, а тот лишь кивает и гордо показывает оценки.       Русский язык: 30 из 33;       Математика: 21 из 31       Биология: 39 из 46;       Литература: 26 из 33.

***

      Артём правда пытался со всех сил, чтобы не навязываться и учесть желание Германа. Он не писал ему всю весну, ответил сухо на поздравления, снова игнорировал июнь и половину июля. Это было сложно. Он снова выслушивал нравоучения от Феди, который приговаривал, что ни к чему хорошему эти мужики не приведут, потом жалел Тёмыча, учил с ним конспекты и заучивал идиотские термины, потому что на носу была защита.       И теперь, когда диплом был получен и громко отпразднован, Тёма начинал думать о том, что же делать с его малолеткой. Тот не писал и, возможно, уже и забыл своего некогда парня. Может, вообще передумал и понял, что ему лучше без него. Эти мысли тоску нагоняли конкретно, однако пытать себя уже было невозможно. Парень в первый же день после того, как закончил колледж, написал письмо. Прям как ему самому написали когда-то.       Он это письмо прочёл вначале июля, когда совсем тяжко стало и казалось, что не пережить этот месяц. Сразу улыбка коснулась его лица, когда он увидел знакомый почерк пацана. А рядом даже их фотография лежала, которую Тёма бережливо поставил в купленную на стипендию рамку. От письма на сердце заболело неприятно, будто его сжали, не дав сделать пару таких необходимых ему ударов. На секунду даже влага в глазах застыла, но он тут же избавился от неё, обещая себе, что когда всё закончится, он точно сядет за ответное письмо.       Настал этот момент вначале августа. Парень отложил все дела и сел за стол, стараясь сосредоточиться лишь на своих мыслях и думая только о том, что хочет ему написать.

***

      — Поезд прибывает на Ярославский вокзал города Москва.       Герман сидел в неудобном кресле, потягиваясь, чтобы хоть немного размяться перед высадкой. На дворе стоял август, грело солнце через толстые окна вагона, облака едва поспевали за поездом, провожая Германа в столицу. В этом волшебном городе парень без родителей впервые после зимней олимпиады по биологии, поэтому он слегка трусил. Тем более в этот раз он совсем один поехал. Телефон, как только сеть стала доступна, разорвался от сообщений обеспокоенных мамы с папой. Заверив, что доехал в целости и сохранности, парень достал свою сумку из багажного отделения, дожидаясь пока остановится поезд.       Пацан чувствовал себя выжатым. Это лето выдалось намного тяжелее прошлого, ведь прошлым он только и делал, что футбол гонял да парней соблазнял. В этом году совсем не до футбола было. В июне закончились экзамены, начались каникулы, но потом пришлось кататься с родителями по Москве и подбирать более-менее неплохой колледж для последующей учёбы. Наконец нашли они подходящий, собрали и сдали документы. В начале августа отгремели экзамены для поступления, которые Герман сдал почти на отлично. И оставалось пацану только попрощаться с дворовыми друзьями, потому что ближайший поезд забрал его в городскую суету — заселяться в общагу.       Только вот сейчас, смотря на людей, что столпились между креслами, чтобы поскорее покинуть транспорт, пацан сильно запаниковал. Поехал он один и налегке, потому что следующие две недели до учебы он будет вовсе не в общаге, а в съемной квартире Нечаева. Как сейчас пацан помнит, что ему пришло сообщение с местной почты о просьбе забрать посылку. Посылкой, которую Герман и не ждал, оказалась письмом, что Тёма отправил ему. Пацан помнил, что открывал не слушающимися пальцами, еле разрывая конверт, волнуясь, будто перед результатами экзаменов. И словно это были стихи Пушкина, он помнил письмо наизусть. Там было приглашение погостить у него. Герман уже было отчаялся, что Тёма думать о нём забыл и нашёл себе кого получше, а поэтому и не навязывался, но это письмо давало надежду на то, что всё у них ещё может быть хорошо. Герман тут же начал сбор вещей на эти две недели, проигнорировав родителей, и пошёл покупать ближайший билет на поезд.       Отписав и друзьям, что он на месте, пацан выдвинулся на выход. Спрыгнув на перрон, он огляделся, смотря насквозь через людную Москву. Этот город всегда поражал его — тут никогда не было тихо. Он не спит, не отдыхает. Здесь всегда какая-то суматоха, отчего и сам Герман не успевл заскучать.       Наконец он заметил того, ради которого, можно сказать, приехал. Герман немного нервно улыбнулся, увидел улыбку в ответ и расслабился постепенно.       «Ну не будет же он посреди улицы со мной отношения выяснять, правда ведь?»       — С приездом, — лишь сказал Тёма, забирая из рук Германа сумку, — Поедем на такси. Так быстрее будет.       Пацану оставалось лишь идти верным псом за Нечаевым, изредка кидая косые взгляды на него. Они ведь и не виделись целый год, а он даже не обнял! Герман бы обиделся, если бы имел право, только вот они по его инициативе расстались когда-то, так что теперь он только и мог, что сидеть рядом в такси и любоваться уже взрослым парнем.       «Восемнадцать… Уже совсем дядька» — думал он, не представляя, что рядом сидящий Тёма также удивлялся тому, как вырос пацан за год, просто не показывая этого.       Ехали молча, а как только доехали до панельки, где снимал квартиру Нечаев, пацан принялся осматривать местность вокруг. И всё же пугала его молчаливость парня. Он и спросить боялся, потому что не знал, встречаются ли они вообще — в письме не было на это намёков, поэтому пытался занять себя всем понемногу.       Они зашли в старинный на вид подъезд, приехали на слегка ржавом лифте до седьмого этажа, а потом Артём открыл Герману дверь в свою маленькую квартирку.       Пацан уже принялся осматривать и это место, судорожно думая о чём можно было им поговорить, пока Нечаев закрывал дверь на щеколду.       — Миленько у тебя тут… Ай!.. — даже договорить не успел он, как услышал брошенную на пол сумку и почувствовал сильную руку на плече.       Его резко развернули, припечатывая к стенке в прихожей, нависая над ним и не давая даже дернуться. Ладонь Тёмы покоилась на шее Германа, отчего он сильно растерялся.       — Кто сказал, что напишет мне, когда сдаст все экзамены, а? — грозным шепотом начал он. Попков непонимающе пялился в бирюзовые глаза, постепенно теряя контроль.       — Ч-чего?..       — Почему я узнал всё от Жени? Разве не ты сказал, что спишемся? — «кажется, он раздражён…» — Неужели я не стою того, чтобы хотя бы написать о результатах? — на шею, конечно, сильно не давил, чтобы не навредить случайно этому придурковатому, но напирал настойчиво.       — Извини?.. — Герман совсем не соображал, когда Нечаев был так близко, а особенно в таком состоянии. Попков с каким-то странным наслаждением понимал, что стал чуть выше парня, и с едва заметным смешком выдохнул, насколько позволяло сдавленное горло.       «Это он сейчас подтверждает то, что думал обо мне всё это время?..» — не ожидал Герман, что такое проявление чувств и рука на шее заставит его раскраснеться и пошловато улыбнуться.       — Смешно тебе? — Тёма убрал ладонь, скользя взглядом по оставленными его пальцами отметинами на нежной коже, а потом вновь вернул взгляд.       — Я так по тебе скучал, — тихий голос сбил к чертям все настройки в голове парня.       — Мы с тобой договаривались. — Тёма настаивал на своём, — А в следующий раз, когда мы встретимся с проблемой, ты опять бросишь меня, словно я вещь какая-то, а потом будешь бояться написать? М?!       Герман, кажется, впервые видит парня таким заведенным. Он словно терпел всю дорогу от вокзала до дома, чтобы высказаться.       — Прости. Я сглупил. — пацан заморгал, чтобы не пялиться так откровенно на губы напротив, — Я побоялся, что мы посремся сильнее… Больше так делать не буду, мы будем решать проблемы вместе, — он сглотнул, отмирая наконец и кладя руку парню на лопатки.       — Спасибо. Я тебя люблю, но о такой херне слышать больше не хочу, понял? — Тёма отстранился, освобождая всё больше пространства между ними.       — Да. Я понял. И я тебя люблю, — Герман, затуманенным взглядом проводив движение парня, не дал ему уйти дальше, чем на шаг, цепляясь за рубашку руками и притягивая к себе. — Господи, ты такой… — прошептал он ему на ухо, замирая в миллиметре от чужих губ.       И Артём преодолел расстояние между ними, впервые целуя своего парня за весь год. Они целовались долго и мокро, совсем по взрослому, поглощенные друг другом и нахлынувшими чувствами, пока Тёма не отстранился.       — Ты будешь жить у меня эти две недели?       Герман кивнул, вновь целуя парня.       До спальни Нечаева добрались не отрываясь друг от друга. Тёма повалил парня на кровать, прижимая его к ней, целуя так, как никогда не позволял раньше. Немного пережестил, подумал он, когда почувствовал металический вкус на языке. Только вот Герман даже не заметил этого, кажется, прибывая где-то далеко не здесь.       Герман же думал, что Тёма сейчас такой его. В данный момент слегка жесткий, а на деле ласковый и боящийся нанести ему боль, заботящийся о чувствах и невероятно прекрасный. Пацан позволил себе немного большего, обхватив парня руками и ногами, но оба понимали — далеко заходить нельзя. Тёме всё ещё восемнадцать, а Герман волшебным образом не стал старше на три года, и их отношения можно назвать с натяжкой неправильными, но для них обоих происходящее — такое правильное, что не передать даже поцелуями или объятиями. То что происходило с ними — на уровне чувств и подсознания, когда оба доверяют своё состояние другому, позволяя заботиться и окружать любовью, и понимают, что намеренно больно не сделают.       Артём закончил поцелуй быстрым чмоком в распухшие и покусанные губы, а потом улегся рядом на кровать, пытаясь восстановить дыхание.       Герман тоже молчал, чувствуя в себе смесь адреналина и неимоверного счастья. Это… странно.       На улице было всё ещё лето, поэтому Тёма, отдышавшись, снял с себя футболку, кидая её подальше, и открыл форточку, садясь на подоконник в одних шортах.       Пацан же, наблюдая за всем этим, лишь смотрел в окно на веточки самого высокого тополя, что перекрывал вид на двор.       — Провоцируешь меня? — усмехнулся он, глядя на плоский живот парня. Он не сильно-то и изменился с тех пор, как Герман в последний раз видел его голым.       — Ха, естественно, — Тёмыч подавил смешок, теперь уже сам разглядывая тело пацана, пусть оно и было закрыто под слоем одежды, — Хотя тут ещё непонятно: кто кого. Ты подкачался, что ли? — в этот раз смешок уже не сдержал.       — Просто вырос, — буркнул Герман, развалившись на кровати звездочкой. Он в квартире Нечаева был впервые, поэтому осматривался внимательно. Но в общем-то ничего нелегального в комнате не нашлось: обычная кровать полторашка, шкаф, тумбочка и рабочий стол с неряшливо разбросанными книгами.       За окном шуршала листва и дети дворовые орали на площадке, гоняя чирикающих воробьев. Жара, градусов тридцать по Цельсию, разгар августа и духота.       Герман в этот день задумался о том, о чём думал переодически всю прошлую смену в лагере: Нечаев красивый. Не то чтобы пацан лукистом был, но в тот момент он подумал именно об этом. Солнце светило Тёме в лицо, тенью падали на щёки ресницы, а сам он такой расслабленный сидел, встречая растрепанными волосами дуновения теплого ветерка.       — Хорошо, что меня всё-таки в лагерь отправили, — признался пацан, вспоминая тот день, когда узнал от мамы, что последние дни лета проведёт не дома. Ох и как же он был недоволен!       — Ты прав, клёво вышло, — соглашается Тёма с улыбкой на лице, закуривая сигарету из пачки, лежащей рядом на подоконнике.       Пацан смотрел, как он пускает кольца дыма в воздух, сначала затягиваясь, а потом постепенно выдыхая, и поднялся с кровати, садясь напротив Нечаева.       Парень безмолвно предложил сигарету, протягивая ему, на что Герман пожал плечами, принимая её. Тёма всё ещё думал, что подавал плохой пример пацану, а сам пацан размышлял о том, что Нечаев, наверное, самый лучший человек в его жизни.       — К вечеру, когда стемнеет, пойдём гулять? — спросил Артём, перенимая сигарету.       — Давай, — легко согласился Герман.       Он, конечно, не знал, что будет с ними завтра или через месяц. Но пока он касался своими коленками его коленок, нежно смотрел прямо в глаза цвета океана, гулял вместе по ночной Москве, целовался с ним на его кровати и был в него бесповоротно влюблен, и это означало, что всё у них правильно.       П р а в и л ь н о.