абстиненция

[найтивыход — абстиненция;]

урис обводит комнату взглядом. таким же пустым и скучающим, как само помещение. не на чём даже взгляд остановить: стены серые, как и ковёр, который когда-то был белым, немногочисленная мебель (рабочий стол с единственной книгой и разбросаными листами с эскизами, тумбочка у кровати с флаконами из-под таблеток и полупустой шкаф — для жизни ничего-то больше и не надо) тоже выглядела обведшалой. и всё интереснее, чем вид из окна. от неоживленной улицы оживленного города уже тошнило, насколько он приелся. серые дома и невзрачные люди, которых стэн- то и никогда не жаловал. его постоянно преследовало чувство, будто они все лицимерят, а под масками прячут желание забраться своими угольно-чёрными, грязными руками ему в душу, которая сама по себе была не чиста. это вроде последствие вызванное травмой, которая и привела к тревожному расстройству, сопутствующему с дереализацией, когда он терялся в пространстве, как сейчас. комната казалась неосязаемой, шкаф плоским, а сам он как не в себе буквально. стэн не может вспомнить, что нужно делать в таких ситуация. на сессии с психологом он тупо забил, не появившись в кабинете ни разу, после того, как психиатр выписал ему таблетки. ему нахуй не сдалось сидеть в белом кабинете, который нервировал его чуть меньше монотонной речи психолога и его постоянных уточняющих вопросов. расскажи ещё раз, что тогда произошло? стэн не хотел ещё раз вспоминать. ему было достаточно, что это происходит каждый раз, когда он закрывает глаза: в кровати, общественном месте, на паре. он умирал каждый раз, когда просто моргал и вспоминал собственную кровь, которая перемешалась с чужой, отчаянный хрип, застывший в горле и кусок металла, который упирался куда-то в рёбра. и яркий свет, конечно же. лампочки для комнаты стэн подбирал тщательно. если она будет не достаточно тусклой — он разбивал её в собственной руке, на которой уже и так было много рубцов. на боль-то похуй, на кровь — почти. она тоже была тригером. улица и люди — в том числе. стэн думает: нужно ли ему пить лекарства, когда снова начинаются приступы? сейчас, возможно, не стоит. даже если нужно. во флаконе и так осталось совсем ничего, а до конца месяца ещё неделя. страх прошёл несколько минут назад, значит, ещё в течение часа-двух он будет чувствовать это. управлять этим телом тоже легко, но принять его за собственное в такие моменты просто невозможно. это не он. это не он. это не он. это кто-то другой. это точно не стэн урис. стэн урис погиб два года назад в страшной автокатастрофе, был похоронен через неделю в закрытом гробе, точнее — то, что удалось соскребсти с асфалта. и вовсе не стэн уже несколько лет проходит терапию, которая не действует. единственный плюс — рецепты, которые ему выписывают. хотя и в них надобность отпадает: если хорошо поторговаться то, можно убедить парней с факультета психиатрии сделать ему липовые. вопрос лишь в цене и том, насколько сильно он нуждается в этих маленьких таблеточках. травить своё тело химией уже даже не страшно. это ведь не сам стэн, не его тело. оно чьё-то другое, оно разлогалось до того страшного дня. оно всегда было испорченно. стэн всего лишь запустил его ещё сильнее. это не важно. не ему в конце разбираться с этим. комната пустая. когда темнеет это даже хорошо. стэна не окружают тени, превращающиеся в монстров — с огромными фарами вместо глаз., но темнота пугает равносильно свету. стэн мечется из крайности в крайность, как раненый зверь, которым он и является. нет середины между страхами и нормальной жизнью, где он смог бы существовать. оазиса вообще не существует (он всегда галлюцинация, одна из тех, что можно увидеть после таблеток). и всё же, если жизнь это градиент, то — стэн застрял у отметки «темнее некуда». из-за собтвенной оплошности. «заткнись, педик!» вечереет. стэн удосуживается глянуть в окно. солнце уже скрылось. это хорошо. солнце похоже на одну большую фару, если долго вглядываться, то можно снова оказаться в салоне автомобиля, который в следующий момент окажется на встречной полосе. вечереет. это тоже вроде хорошо. значит, он скоро должен прийти. стэн поднимает тощую руку к серому потолку с разводами. он может управлять этим телом, так почему оно не его? его рука в крови. стэн отводит взгляд в угол, рука падает рядом с ним. хорошо, что в комнате нет часов. их стрелки обязательно окажутся в неправильном месте, если отвлечься на секунду. и часы постоянно врут. стэн всегда был работолюбивым мальчик, он не может пролежать на кровати без дела два с половиной часа и не заметить. нет, только не он. стэн никогда не довёл бы себя до такого состояния. даже после той аварии он бы не стал погружаться в себя настолько глубоко, что потеряет себя. стэн не путается в мыслях, он умеет составлять предложения правильно. не то, что нынешней. это доказывает, что он — не стэн. кто же он? «заткнись, педик!» дверь открывается. стэну не нужно поворачиваться, чтобы знать, что это он. ричи сначала думает, что парень спит и очень тихо закрывает за собой дверь в комнату и подходит ближе. урис лежит с открытыми глазами, что заметно не сразу из-за отросших кудрей, спадающих на глаза. — бля, стэн, или как вас величать, лежишь как труп, обувь что ли снял для приличия. стэн с шумный вздохом поворачивается к вошедшему. ричи уже не стоит на пороге. он взял один из рисунков со стола и начал разглядывать его. это птица, истекающая кровью, выведенная карандашом. тозиер не силён во всех этих разновидностях, но на вид маленькая, точно что-то не водящееся в их городе. у птицы нет крыла, клюв направлен к небу, а глаза сверкают, будто она хочет в последний раз отправиться в полёт. стрёмно, но красиво. ричи через несколько месяцев заканчивает обучение на психиатра, куда он поступил благодаря чуду (учился он благодаря ему же), и по этому имеет права сказать, что это какая-то ненормальная херня, но, как самый простой человек, оценивает рисунок по достоинству. стэн вырывает лист у него их рук, комкает и бросает на пол. ричи знает, что тот не любит, когда в его личные вещи лезут, но всё равно делает это. урис хватает его за ворот рубашки удивительно сильной хваткой — у полусгнившего трупа не должно быть так много сил. он тянет ричи к себе ближе, жмётся, а потом тянет за собой на кровать. тозиер не тупой, всё равно постоянно встречаются только для этого. он поддаётся и падает сверху на парня, тут же начиная растёгивать рубашку, стараясь делать это как можно аккуратнее. ему будет похуй, если он порвёт её, но стэн потом порвёт его и заставит возмещать ущерб: у него этих рубашек по пальцем одной руки пересчитать можно. всё происходит как-то замедленно: стэн сопит ему в шею, шепотом прося быть грубее, спинка кровати стучит без такта об стену, а ричи жмётся ближе, вылизывает чужую прохладную кожу, оставляя засосы. он проводит носом по чужой линии подбородка, вздыхая в себя запах пота, и тянется выше по подбородку, но урис отврачивается. так просто заведено. они в конце концов не встречаются, чтобы целоваться. они друг другу никто. так, просто трахаются иногда, чтобы удовлетворить свои потребности. — сделай больнее, — просит стэн и думает, что больнее некуда. без обязательств, без чувств и только тогда, когда хочется сильнее и грубже. стэн педик! педик! педик! педик! широко раскрывает глаза, когда кончает. он смотрит на ричи, который пыхтит над ним. это из-за сигарет у него такое тяжёлое дыхание. стэн пихает его в бок и парень падает рядом на узкой кровати. они смотрят в потолок ровно несколько секунд, потом одновременно поднимаются. стэн вытирает живот прям одеялом и находит свою одежду, валяющуюся на полу. урис смотрит на свои руки, садясь назад на кровать. это всегда помогает. его руки чистые, на них только рубцы от лампочек. вроде даже его руки. или он смог убедить себя в этом. ричи пихает его в бок. — ты принял таблетки? стэн кивает. ричи всё равно знает, что он врёт и предпочитает пропускать приёмы, чтобы запихнуть всё в себя за раз. может, чтобы попытаться умереть, может, чтобы снова забыться где-то вне своего разума. тозиер внимательно смотрит на своего приятеля. стэн снова ушёл в себя и теперь рассматривает руки. ричи хочется занять его чем-нибудь другим, да даже самому взять его пальцы и перебирать их. только вот сам урис навряд ли оценит. у ричи эти вспышки нежности постоянные. всем иногда хочется тепла., но всем — это не стэну. урис не терпит подобного выражения эмоций., а ведь иногда хочется просто влепить ему пощёчину, да посильнее, чтобы до этого долбаёба дошла вся хуёвость ситуации и он хоть немного начал шевелиться. стэн не сможет вылечиться, пока сам не захочет этого. ему никакая терапия, никакие таблетки не помогут, если он сам не приложит усилия. (после удара непременно поцеловать, прижать к себе и обещать, что останется рядом и непременно поможет.) тозиер поднимается, подходит к своей ветровки, которую он повешал на спинку стула, и достаётся сложенный вдвое лист. он колеблется секунду, но всё же протягивает лист стэну. урис берёт листок без интереса, всматриваясь сначала в лицо ричи, которое отражало неясную скорбь. очередной рецепт. вымученая улыбка. ричи хочет, чтобы она хоть немного была искренней. от этого слишком много проблем.