The Place of Our Power

Хёнджин не был ни мазохистом, ни сумасшедшим, но никогда не мог противиться гнусному внутреннему порыву поднасрать святому человеку, когда Чан назначал ему свидания по воскресеньям. То ли так проявлялась ведьминская натура, то ли Хёнджин просто был так себе человеком, но он не упускал возможности забрать своего бойфренда после церковной службы, которую тот регулярно посещал, чтобы встретиться с настоятелем воскресной школы и знатно испортить ему настроение. Чан ходил в эту школу с пяти лет, и пожилой пастор был главным советчиком в его жизни. То ли благодаря, то ли вопреки библейским наветам, Бан Чан вырос светским человеком без каких-либо предрассудков, а потому тёмная и несколько зловещая природа Хёнджина ни капли его не смущала – напротив, Крис умудрился что-то разглядеть за непроглядной темнотой и влюбиться в мрачноватого мальчишку из класса помладше. Хёнджин обожал Чана всей душой и закрывал глаза на его временами проскакивающие христианские заебоны ровно в той же степени, в какой Чан игнорировал его угольно-чёрный гардероб, 25 колод карт Таро и армию кристаллов в доме, из которых уже можно было построить на заднем дворе Стоунхендж в масштабе 1:1. Несмотря на полярную разницу, они удивительно гармонично уживались, не отрицая природу и веру друг друга, допуская, что каждый из них имеет место быть – вместе со своими убеждениями. Во всяком случае, они ни разу в жизни не поссорились на почве собственных различий, и это было потрясающе. Единственное, что нарушало их идиллию в глазах Хёнджина – это категорически отрицательное отношение к их отношениям пастора из воскресной школы Чана. Его мнению старший, к сожалению, всё ещё доверял во многих вопросах – исключая, правда, свои отношения. Но святого отца это не особенно смущало, и он продолжал взывать к разуму и своего прихожанина каждое воскресенье после службы. В их маленьком городке новость о том, что идеальный Чан встречается с фриковатым ведьмаком разлетелась быстро, но не то чтобы парни хранили это в секрете. Вообще-то, Чан с нескрываемой гордостью держал своего бойфренда за руку в публичных местах, даже когда тот пытался её вырвать, чтобы не компрометировать Криса в глазах консервативной общественности. Оказалось, что тому на любую общественность глубоко плевать, и Хёнджин поверить не мог, как ему так повезло с парнем. Они начали общаться именно в тот момент, когда младший уже смирился с тем, что, возможно, никогда не встретит кого-то, кто захотел бы его узнать и, быть может, даже принять. Тогда и появился Чан - с его светящимися щенячьими глазами, тёплыми словами поддержки, которые он всегда умудрялся находить в любой ситуации, и бесконечными вопросами о том, как устроены мир и вера Хёнджина. Крису было интересно абсолютно всё, что касалось младшего, и с тех пор Хёнджин не понимал, как мог жить без Чана раньше. И, честно говоря, не планировал познавать это ни при каком раскладе будущего. Он никогда не был святым. Если кто и был святым, так это Чан с его безграничным терпением, которого хватало на выслушивание еженедельных стенаний пастора о греховности и опасности Хёнджина, на добрые снисходительные улыбки, которые он держал до самого конца этих причитаний, на его вдумчивые и спокойные ответы на всевозможные аргументы против того, чтобы Хёнджин находился с ним рядом. Чан был совершенно неконфликтным и мягким с людьми, ему легко удавалось принимать других такими, какими они были – или хотели казаться. В его картине мира прекрасно уживалось представление о том, что настоятель его школы был неплохим, но просто негибким человеком, который не умел принимать отличные от его собственных взгляды. В парадигме пастора его трактовка Священного Писания не подлежала другому изложению, в том числе и в отношении того, кто кого мог любить. Но Чан не был настроен воинственно: он никогда не чувствовал потребности бежать с шашкой наголо на защиту своих прав и свобод – ему прекрасно удавалось маневрировать между нормами, законами, теми, кто их устанавливал, и своими желаниями. Потому что если Чан что-то и вынес из учебы в строгой католической школе, так это то, что пока ты находишь общий язык с людьми, они будут делать для тебя исключения, которые, как известно, есть в любом правиле. Но пастор был настойчив в своей нелюбви к Хёнджину. Сложно было понять, то ли ведьмачество младшего было ей причиной, то ли священник считал, что именно тот привёл его обожаемого Чана во грех мужеложества, в сущности, это было неважно. Имело значение только то, что пастор обладал обширным словарным запасом, массой времени и завидным упорством в стремлении наставить своего ученика на путь истинный. Поначалу Хёнджина огорчало и напрягало такое неприятное внимание со стороны важного для Чана человека, пока он не понял, что его бойфренд, в целом, только по-доброму посмеивается над настоятелем школы в его бессмысленной борьбе за упущенную мораль раба божьего Кристофера и игнорирует его мнение на счёт своей личной жизни. Очень быстро отношение Хёнджина тоже изменилось: теперь вместо того, чтобы всеми силами не попадаться на глаза пастору, забирая Чана из церкви, он наоборот старался намозолить их как можно сильнее. Это воскресенье не стало исключением. Они собирались прогуляться по торговому центру и сходить в кино, поэтому с самого утра настроение у Хёнджина было исключительно праздничное. По этому поводу он решил выгулять свой самый парадный и самый дырявый лук – тотал блэк, разумеется. Хёнджин был уверен, что его оценят и Чан, и любимый пастор. Он заприметил Чана ещё на подходе к церкви: старший выглядел как всегда как сущий ангел – в соответствующей белой рубашке и просто уложенными светлыми волосами –, и Хёнджин в очередной раз подумал, какую страну он спас в прошлой жизни, чтобы в этой ему так повезло со второй половиной. Чан разговаривал с пастором на крыльце и, судя по тому, как он медленно пятился к лестнице, собирался откланиваться, но Хёнджин не мог упустить главное событие недели, не считая свидания с Крисом, конечно. Поэтому он прибавил шаг, практически взлетев по церковной лестнице, чтобы успеть напомнить священнику о себе и о несовершенстве бренного мира. При мысли о том, что день настоятеля после этого будет безнадёжно испорчен, губы Хёнджина непроизвольно растянулись в гаденькой, но очень довольной ухмылке. Улыбка пастора же растворилась как дым, когда он увидел поднимавшегося по каменным ступеням ведьмака. Умиротворенное выражение его лица исказила глубокая морщина, которая пролегла между бровей, а губы поджались в неодобрении. Хёнджин тем временем ловко обхватил ничего не подозревающего Чана за талию и звонко поцеловал в щёку, притягивая старшего к себе ближе. – Доброго утра, папочка… И вам, святой отец, – Хёнджин сладко улыбнулся, глядя на пастора так, будто знал все его страшные тайны. Он чувствовал, как Чан в его руках трясётся от беззвучного смеха, всеми силами стараясь подать вида и не расстроить настоятеля, но внимание того, к счастью, уже было целиком и полностью обращено на Хёнджина. На лбу пастора, отбивая учащённый ритм сердца, некрасиво проступила жилка. – Помяни чёрта, – почти зло произнёс пастор, всё ещё не сводя взгляда с Хёнджина. – Смотрю в твои глаза и вижу дьявола. Такая убеждённость старика в том, что в Хёнджине живет сам Сатана, невероятно веселила и даже умиляла своей наивностью. Но младший никогда в жизни не попытался бы переубедить пастора, потому что такое представление о его сущности даже несколько льстило. – Он тоже вас видит, – Хёнджин прижал Чана к себе крепче, на что только задушенно пискнул. – И передаёт привет. Возмущение пастора расцвело красной сеточкой на белках мутных, в силу возраста, глаз. Всё его тело казалось деревянным – так священник был напряжён в присутствии ведьмака. Даже его лицо, выражавшее глубочайшую неприязнь на грани с презрением, застыло, и только взгляд, которым он прожигал мальчишку, был живым, но едва ли осознанным. – Я вижу тебя насквозь – всю твою чёрную душу… – Получается, она подходит моему сегодняшнему наряду, это прекрасно, – ведьмак улыбнулся настолько сладко и беззаботно, насколько позволяли его убогие актёрские способности. Иногда ему казалось, что священник едва ли слышит, что он говорит – тот как будто продолжал свою проповедь, что крутилась заученными стихами в его голове. – Ты не достоин, даже чтобы у ног его валяться. Шутка лежала на поверхности – только протяни руку и бери. Хёнджин честно боролся и жал на тормоз, всё-таки у его ответов на выпады пожилого человека должны были быть границы, но соблазн был слишком велик, а Хёнджин был простым грешником. – «У его ног»? – он изобразил довольно правдоподобное замешательство, прежде чем его лицо исказила гримаса абсолютного шока. – О нет, я опять всё перепутал! В прошлый раз, когда вы это говорили, и я, видимо, слушал невнимательно и решил, что вы сказали «между его ног», а не «у его ног». Я такой глупый… Под его боком звонко хрюкнул Чан, не слишком реалистично попытавшись сделать вид, что закашлялся. Но, к счастью, ему удалось взять себя в руки, он принял самый невозмутимый, но доброжелательный вид, и быстро свернул разговор с опасного русла. – В любом случае, нам пора идти, святой отец, – Чан вежливо поклонился. – Спасибо за сегодня и до встречи на следующей службе. Не дожидаясь ответа, старший потянул Хёнджина за руку вниз по ступенькам, попутно прощаясь со всеми знакомыми. Всю дорогу до ворот младший ощущал на спине тяжёлый взгляд пастора, но оборачиваться не стал – свою миссию на сегодня выполнил. Когда от входа в церковь их разделяли добрые 100 метров, Чан легонько ударил Хёнджина по плечу. – Может, ты прекратишь издеваться над стариком? – Чан не злился, его голос звучал весело и игриво, потому что он уже знал ответ на свой вопрос. – Ну, в качестве минимального уважения к возрасту. Хёнджин только фыркнул: – Он первый начал! – Это очень зрелый аргумент, – Чан хмыкнул. – Но он правда очень многое знает. Когда речь идёт не о тебе, он говорит мудрые и полезные вещи. – Для мудрых и полезных вещей у нас есть Таро, – Хёнджин закатил глаза. – Ты только попроси. Старший рассмеялся, крепче сплетая пальцы рук с хёнджиновыми. – Ладно, приспешник Сатаны, пошли тушить адский огонь твоей души мороженым, – он ласково улыбнулся и потрепал свободной рукой младшего по волосам. Против такого экзорцизма Хёнджин ничего не имел. – Знаешь, на моей приспешнической работе совершенно мизерные зарплаты, – он трагично вздохнул. – Работаю фактически на голом энтузиазме. Поэтому платишь ты! Хёнджин был готов разыгрывать драму и мотать нервы кому угодно хоть каждый день, если это означало, что Чан всегда будет так легко и заливисто смеяться. – Действительно, адская работа. Надеюсь, благодарность за спасение души у вас тоже выражается в виде голого энтузиазма? Против такого экзорцизма Хёнджин ничего не имел и подавно.