The Place of Our Power

Вечеринки по субботам — единственное, что заставляло Хёнджина не жалеть о том, что он выбрал унылый путь студента, а не просто зарегистрировался на OnlyFans. Хотя, всякий раз накануне экзаменационной недели, он всё равно в отчаянии спрашивал себя, пытаясь пробить лбом стол, почему не стал шугар-бейби какого-нибудь богатенького папика — это наверняка решило бы все проблемы, а ещё уберегло его очаровательную головку от необходимости загружаться самой бесполезной информацией в мире. И ещё совершенно точно спасло бы его от встречи с Бан Чаном. И это было бы самым главным плюсом содержанского положения. Но Хёнджин был на своём месте — в состоянии абсолютно безнадёжного краша на человека из общей тусовки своих университетских друзей. И всё было настолько плохо, что мозг коротило, а слова вылетали из памяти, как перепуганные чайки, и, в целом, самое большое, на что Хёнджин был способен — это улыбаться и кивать на шутки Чана в адрес Джисона. Хуже такого расклада могло быть только, если бы он всё-таки зарегистрировался на OnlyFans, но не понравился бы ни одному годному папику. В тот субботний вечер их компания в очередной раз позволила Чанбину вытащить себя на домашнюю тусовку у кого-то с физкультурного факультета. Как так получилось, что жизнь их вообще ничему не учила? Кто поддержал очередной нездоровый порыв старшего напоить всех до отключки? История переписки ненавязчиво подсказывала, что это был Джисон, но никак не помогала понять, чем он, блять, думал в тот момент. Почему Сынмин не стал взывать к их совести и напоминать про горящие дедлайны, как делал это обычно? Почему вместо ответа Бан Чан прислал стикер с неловко улыбающимся пёсиком, автоматически вписав себя в ряды согласных? Вопросов было больше, чем ответов. Но главным вопросом вечера стало то, кто, блять, разрешил Чанбину стать ведущим в настольной игре. Он, разумеется, был отличным чуваком, но его пылкая натура порой ставила в тупик всех его друзей. Когда Чанбин тащил всех на тусовку, это по умолчанию означало веселье такого масштаба, что в лучшем случае наутро никто не мог ничего вспомнить, а в худшем — все дружно искали, где потеряли Феликса. Чанбин на дух не переносил уныние и всегда старался сделать всё, чтобы ни один его друг не остался за бортом всеобщего (преимущественно его собственного) куража. И обычно Хёнджин находил это очаровательным: как единственный ребёнок в семье Чанбин не особенно умел выражать чувства, и такой тусовочный терроризм был лишь его способом выразить заботу. Это было мило. Обычно, но не в этот раз. Не когда старший вынудил их играть в бутылочку в компании незнакомых людей из университета, только потому, что среди них была девочка, которая до смерти нравилась Чонину. Мелкий страдал по ней уже больше полугода, но так до сих пор не нашёл повода (а ещё смелости и достаточного количества успокоительного), чтобы с ней заговорить. Чанбин старался облегчить жизнь Чонину, это было ясно, но Хёнджин отказывался понимать, почему, блять, ради этой безусловно благородной цели должны были страдать все остальные. Под «всеми остальными» Хёнджин имел в виду преимущественно себя: обмениваться слюной с посторонними людьми ему хотелось примерно никогда, а ещё не особенно улыбалось наблюдать, как девчонки с факультета психологии беззастенчиво флиртовали с его друзьями. В целом, в этой концепции не было бы ничего криминального, если бы среди его друзей не было Бан Чана, которого буквально изрешетовали острыми взглядами из полуопущенных ресниц две самые яркие девочки из группы. Конкретно это было просто ужасно. Надо отдать должное Чанбину: он честно старался разогнать игру в режиме «лайт». Его мозг поначалу генерировал невинные, но интересные задачи: сделать селфи с самым красивым, по мнению игрока, человеком за столом; снять с себя одну вещь; пригласить кого-то на медленный танец. Но Хёнджин даже не успел порадоваться, что процедура облизывания незнакомцев переносится на неопределённый срок — изобретательности Чанбина в платонической плоскости хватило ненадолго. Уже спустя пятнадцать минут тамада заставлял игроков отжиматься от пола, нависая над другими игроками, пить шоты из чужих декольте и, прости господи, целоваться — с разными отягчающими обстоятельствами. В общем, тотальный апофеоз банальщины, штампов и клише, и Хёнджин едва удерживался, чтобы не начать играть «Дунайские волны» на своём воображаемом баяне. Он стойко перенёс собственный позор, пока вылизывал текилу из чьего-то пупка, и даже зрелищный слюнообмен между Джисоном и Феликсом, хотя был уверен, что эта картина будет ещё долго преследовать его в ночных кошмарах. Особенно та леденящая кровь часть, в которой спокойный, как скала, Минхо, приторно улыбаясь, благодарил Чанбина за интересное задание для его бойфренда. Когда Минхо вёл себя мило и вежливо, это не сулило ничего хорошего никому в радиусе пятнадцати километров, и Хёнджину было искренне страшно. Но больше всего бесило, что весь этот замысловатый план никак не приближал компанию к благородной цели: бутылочка ещё ни разу не остановилась ни на Чонине, ни на его занозе, и в результате отхватить свою порцию сублимированных фантазий Чанбина успели все, кроме них и ещё пары-тройки человек, родившихся, очевидно, под счастливой звездой. Хёнджин, в свою очередь, родился зря. Отчего-то он никак не мог справиться с раздражением, и самым ужасным было то, что оно как-то само по себе направлялось на Чанбина. Почему-то сегодня в старшем раздражало всё: его громкий голос, инициативность, подвижность, неуёмная энергичность, стремление непременно всех чем-то занять, вовлечь в дурацкую игру. Это было странно, потому что старший почти никогда не действовал Хёнджину на нервы, и, в целом, его жажда жизни обычно наоборот придавала сил и бодрила. Может быть, сегодня Хёнджин встал не с той ноги. А может быть, блять, Чанбину не надо было усаживать Бан Чана рядом с теми девчонками с психологического. Но несмотря на своё тихое негодование, Хёнджин видел, что ребята искренне веселились и наслаждались позором друг друга. Это радовало, правда, Хёнджину было бы куда более радостно, если бы Бан Чан не подыгрывал глупому флирту соседок по столу. Тогда, может, и он смог бы хоть как-то насладиться игрой. Но Чан хихикал так, что становились видны его опасные для сердца ямочки на щеках, активно шептал что-то девушкам в ответ и в целом выглядел просто непростительно очаровательным, поэтому и без того унылое настроение Хёнджина скатилось примерно на уровень его собственной самооценки — ниже некуда. Хёнджин подумал, что карма всё-таки существует, когда в следующий раунд бутылочка остановилась на хихикающем над очередной наверняка глупой девчачьей шуткой Бан Чане. И хватало же у него наглости. Младший скрестил все имеющиеся у него пальцы, чтобы в этот раз мозг Чанбина изрыгнул нечто максимально мерзкое и тупое — желательно настолько, чтобы девчонки на Чана больше никогда смотреть не смогли. Это был верный, годами проверенный способ, как отвадить от себя или друзей непрошенных поклонников. Как жаль, что он не работал с самим Хёнджином. Он точно знал, что даже в самом отвратительном и идиотическом виде Бан Чан не перестанет ему нравиться — и практика бессердечно это подтверждала. За месяцы, проведённые в одной компании, они видели друг друга во всяких непотребных состояниях, но даже когда вдрызг ушатанный Чан за неимением других вариантов заедал слишком крепкую китайскую настройку собачьим кормом, Хёнджин всё ещё смотрел на него такими дурацкими щенячьими глазами, что впору было самому лакать из той же миски. И это было обидно. Шансов, что Бан Чан ему когда-нибудь разонравится, не было нисколько. Тем временем Чанбин оживлённо крутился вокруг смущённо (и невероятно мило) переминающегося с ноги на ногу Чана и громогласно вопрошал, какое же, ну какое же задание выбрать в этот раз. Серьёзно, в каком Скорпионе была сегодня Луна? Почему только Хёнджина раздражало в Чанбине всё? Несмотря на необъятную надежду, которую младший возлагал на извращённую фантазию сегодняшнего тамады, заставить Чанбина угомониться хотелось всё-таки чуточку больше, чем опозорить Чана перед всем честным народом. — Так-так, хён, — Чанбин принял невероятно претенциозную позу, ехидно потирая подбородок, — в первый раз ты слишком легко отделался, согласен? Бан Чан робко улыбнулся, хотя что-то в его взгляде, которого веселье ни капли не коснулось, подсказывало, что ни с чем согласен он не был. Хёнджин мог даже отчасти выразить свою солидарность, потому что заставлять Чана выписывать задницей в воздухе его собственное имя было чересчур. Настолько, что хотелось выйти в окно и прихватить с собой Чанбина. — Но ничего, — тот воодушевлённо хлопнул в ладоши. — Я уже придумал, чем это компенсировать. Тебе, хён, достаётся поцеловать того, кто тебя раздражает. Хёнджин всё-таки не выдержал и закатил глаза. На оглушающий голос Чанбина, на его неподдельный восторг по поводу самого банального задания, на его маниакальную потребность заставить всех друг с другом целоваться. Чан улыбался легко и как обычно по-доброму, но выглядел смущённым и растерянным, как будто совсем не ожидал, что лобызательная кара его настигнет. Иногда он был таким наивным, ей-богу, как вчера родился. — Но главное условие! — Чанбин важно поднял в воздух палец. — Поцеловать нужно настолько сильно, насколько этот человек тебя бесит. Бан Чан неловко рассмеялся, потирая шею. — Чанбин, это странно. Меня никто не бесит, ты же знаешь, я вас всех люблю. Да, особенно тех девчонок с психологического, наверное. Хёнджин хмыкнул. Но как бы сильно ему ни хотелось выставить старшего полным идиотом, при виде тревожно бегающего взгляда старшего его одолевала жалость. Быть может, Бан Чан тоже не хотел целоваться с посторонними. Может, невинно флиртовать с малознакомыми, пусть и симпатичными, людьми и физически контактировать с ними — для него тоже вещи совершенно разной степени серьёзности. Возможно. Хёнджин не стал бы заявлять, что знает Чана настолько хорошо, чтобы читать его мысли, но какое-то шестое чувство подсказывало, что простой и честный хён, как бы неловко и некомфортно ему ни было, скорее согласился бы поступиться своими (не)желаниями и последовал бы невразумительным, условным и крайне спорным правилам чанбиновой игры. Хёнджин интуитивно догадывался, что Чан не станет увиливать или искать обходные пути, поэтому, во имя наивного хёна, решил сделать это за него. В конце концов, за этот вечер Хёнджин уже придумал миллион отмазок, чтобы не делать то, что ему не хочется, и даже нашёл пару схем, как свинтить с тусовки пораньше, но всё ещё ждал подходящего момента. — Господи, хён, — Хёнджин выразительно посмотрел на растерянного Чана, — просто выбери самого шумного придурка за этим столом, который всех уже заебал за сегодня! Вполне себе рабочий план, если спросить самого Хёнджина. Целоваться с друзьями довольно мерзко, особенно если это бесячий Чанбин, но это на сто процентов менее неловко, чем лезть в рот незнакомцам. И совершенно точно не грозит никакими последствиям в виде непрошеных подкатов и нелепых признаний. Ну, придётся пару лет потерпеть подколы от Джисона, но от этого ещё никто не умирал. Тем более что Джисон, вероятно, в скором времени сам облажается так, что от смеха будут плакать все в округе. И конечно же, после собственного позора, он перестанет дразниться — в обмен на то, что его друзья сделают вид, будто он никогда в жизни не оступался. В общем, как ни крути, план был тотальная пушка. Быть может, Чан не совсем правильно раскрутил его гениальный замысел. А может, со стороны видел что-то другое, и Чанбин ему сегодня совершенно не надоел. Честно, Хёнджин бы даже не удивился, будь оно так: очевидно, что только он сегодня был на взводе и (почти) беспричинно психовал на самопровозглашённого тамаду. Но даже учитывая это, что-то в расшифровке Чаном его плана пошло категорически не так. — Тогда я выбираю тебя, Хёнджини. Наверное, он выглядел очень глупо с выпученными глазами и открывшимся ртом. Хёнджин физически почувствовал, как от лица отлила кровь. Сначала ему показалось, что он не расслышал или что-то не так понял. Потом его мозг переключился на судорожный перебор всех событий за последние 21 год жизни. В какой момент он успел расстроить Бан Чана? — Меня? — невнятно промямлил Хёнджин, пока несколько пар чьих-то рук активно выталкивали его из-за стола навстречу старшему. — Что я сделал? Чан стоял на другом конце комнаты и нечитаемо улыбался. Хёнджина буквально едва несли ноги — то ли от резкого недостатка крови в конечностях, то ли от того, что вся энергия тела уходила на работу мозга, который всё ещё пытался выцепить в памяти хоть что-то, что он сделал не так — и если бы не руки других ребят, толкавших его в нужном направлении, он никогда не смог бы дойти до точки назначения. На финишной прямой его поймали сильные руки Бан Чана, и от остроты физического контакта Хёнджин как будто немного вернулся в рассудок. Он не мог понять, чем была вызвана такая паника. Точнее, конечно, было очевидно, он был влюблён в Чана и в целом поворот событий застал его врасплох, но не то чтобы реакция Хёнджина была совсем уж плохой. Обычно он быстро реагировал на изменения обстоятельств и давно научился маскировать свой влюблённый ступор под обычную лёгкую отстранённость — Хёнджин был готов поклясться, что ни у кого, включая Чана, никогда не возникало и мысли о том, что младшего коротит от каждого обращённого в его сторону взгляда. Но то, как Бан Чан смотрел на него теперь, вынести было тяжело даже такому мастеру конспирации как Хёнджин. В глазах старшего плескались обычное тепло и веселые черти — не было сомнений, что он вполне себе осознавал, какой сокрушительный эффект произвели на младшего его слова. Очевидно, его это очень забавило, и Хёнджин решил, что не поставит себя в более неловкое положение, если всё-таки озвучит терзавший его вопрос. — Я тебя бешу? — спросил Хёнджин, цепляясь за мягкие предплечья Чана и только где-то на краю сознания регистрируя успокаивающие ответные поглаживания на своей ладони. Наверное, старшему стало совестно за то, что ненароком чуть не довёл до сердечного приступа и без того пугливого друга. Младший старательно вглядывался в лицо Бан Чана, пытаясь предвосхитить ответ, хоть на долю секунды опередить голос хёна, чтобы дать себе крохотную, но фору и скрыть на лице разочарование. — Меня бесит только то, что ты такой красивый, — ответил Чан непринуждённо, и его лице не было ни капли раскаяния. Только те же черти во взгляде и тёплая, но ехидная усмешка. — А, — Хёнджин постарался сделать вид, что он хоть что-то понимал, когда он не понимал ровным счетом ничего. Всё, что он успел подумать, — это было довольно мило. Его мозг заработал с новой силой, но уже в направлении того, как поступить дальше. Это была всего лишь игра, в конце концов. А Бан Чан был самым кокетливым человеком, которого Хёнджин когда-либо встречал, хотя по старшему особенно и не скажешь. Он был славный и честный, но его обычное общение с окружающими представляло собой бесконечный ничего не значащий флирт, который многие воспринимали как попытку подбить клинья. Но Чан в 99% случаев ничего не имел в виду. Ему просто нравилось быть с людьми милым, замечать в других мелочи и отвешивать комплименты за новый цвет волос, красивый макияж, модную одежду и, что было по-настоящему убийственным, за их слова и поступки. И это совершенно не означало, что адресат его всепоглощающего внимания ему серьёзно нравился. Одним словом, типичные Весы. В сложившейся ситуации очевидно было одно — задание придётся выполнять, и Хёнджин, по-прежнему хватаясь за руки Чана и внимательно вглядываясь в его спокойное лицо, пытался найти хоть какие-то варианты схитрить. Не то чтобы ему не хотелось целоваться со старшим — он просто привык никогда об этом не думать в обычной жизни, поэтому допустить такой поворот сюжета даже в рамках игры тоже не мог. Кроме того, он хотел поставить в неловкое положение Чана, а не себя. Это в корне меняло дело. Но, к счастью, Чанбин, то ли по невнимательности, то ли намеренно, не дал чётких указаний, какого поцелуя он ждал, и Хёнджин с удовольствием за это зацепился. Ступор младшего в общей сложности занял секунд семь, но за это время в его голове мало того, что нарисовался план, как избежать наказания, но вдобавок нашлись силы на то, чтобы подыграть ситуации в целом. Хёнджин выпрямился, наконец-то отцепил свои руки от чановых и придал лицу максимально игривое выражение. — Ну раз так, хён, — он мягко положил руки Чану на грудь, — тогда так и быть, целуй. И подставил Чану правую щёку. Серьёзно, Чанбин был сам виноват, что не дал более точных распоряжений, и теперь Хёнджин мог выполнять задание так, как его понял. Но он не успел порадоваться собственной сообразительности и насладиться разочарованным улюлюканием зрителей и ведущего, истошно вопившего что это «не так» и «не то», как крепкие пальцы схватили его за подбородок, настойчиво, но аккуратно заставляя повернуть голову прямо. Деланное игривое выражение лица спало с лица Хёнджина так же стремительно, как появилось. Чан смотрел на него хитро, как учитель, поймавший студента за списыванием, словно знал всё, что происходило в чужой голове. Старший по-прежнему кривил красивые губы в ехидной улыбке, но теперь за ней проглядывала какая-то строгая настойчивость и уверенность — хотя, возможно, такой эффект производила его хватка на хёнджиновом подбородке. Сам Хёнджин, наверное, впервые за всё время их дружбы почувствовал себя открытой книгой, когда не было сомнений в том, что все его уловки и обходные пути были видны как на ладони и на каждое его действие у хёна всегда наперёд продуман план-перехват. Всё, что он знал потом, — Бан Чан его поцеловал. По-настоящему, в губы, аккуратно, но напористо, и Хёнджин едва успел вдохнуть. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль о том, как интересно провалился его наскоро придуманный план: прямолинейный хён одним резким движением вывел его с витиеватой лисьей тропы на открытую федеральную трассу. И он бы посмеялся собственной аналогии, если бы все ресурсы его мозга не были направлены на осязание чужого тепла на своей коже. Хёнджину чудилось, что все нервные окончания его тела сосредоточились только в области рта — такими обжигающе острыми ни чьи поцелуи ему никогда не казались. Он как будто тонул — в сочности ощущений, в какой-то обволакивающей теплоте хёна, в мягкости его касаний. Тот никуда не спешил: его губы двигались на хёнджиновых размеренно, неторопливо, будто ему было важно прочувствовать каждый миг и каждый сантиметр под своими губами. Нежность и чувственность момента вытолкнули из Хёнджина жалкие попытки соображать, и всё, что держало его на поверхности, — только пальцы Чана на его подбородке. Было очень сложно сказать, сколько минуло времени, но судя по тому, как сконфуженно и растерянно замолкла лишь недавно гудевшая толпа вокруг, — достаточно, чтобы заподозрить неладное. Когда Чан отпустил Хёнджина, глядя на него уже без тени какого-либо ехидства, но прямо и вопросительно, младший не знал, что ему думать. Даже не столько не знал — он просто не мог вспомнить, как это делается. Голова, руки, ноги, да и всё тело в целом ощущалось как желе, и, честно, за свою жизнь Хёнджин целовался достаточное количество раз, чтобы знать, что такого эффекта этот процесс на него не производил. С другой стороны, он никогда раньше не целовался с Бан Чаном. Возможно, с ним такое было нормально. Они разошлись по своим местам в практически полной тишине — только где-то под столом от смеха задыхался Минхо. Потрясённый Джисон пинал его коленом в плечо, и наверняка это веселило старшего ещё больше. В целом, воцарившаяся атмосфера казалась довольно неловкой. Ещё более неловко было осознавать, что отчасти это Хёнджин подпортил всеобщий кутёж. Но куда более неловким было ощущать на себе тяжёлый взгляд Чана на протяжении следующих кругов. Впервые за вечер Хёнджин испытал к Чанбину благодарность: тот быстро сориентировался в звенящей тишине, его как обычно громкий натренированный голос заправского ведущего детских утренников ни на секунду не звучал потерянно или озадаченно. Он начал ровно с того места, на котором игра остановилась, как будто те минуты застывшего времени пролетели для него в один миг и ни капельки не смутили. Чанбин быстро возобновил круговорот игроков, которые тут же начали перетекать из одного конца комнаты в другой, выполняя задания и заново наполняя опустевшие стаканы. Но покинувшая комнату пустота и тишина тем временем словно переместилась в голову Хёнджина — там было глухо, как в танке. Он честно пытался справиться с овладевшим всё тело желанием растечься по стулу липкой жижей, заставить мозг думать хоть о чём-то, цепляться за невнятные передвижения людей вокруг, но не мог — вакуум настигал его быстрее, чем какая-то мысль успевала осесть в сознании. Поднять глаза на Чана он тоже так и не смог, хотя чувствовал его пристальный взгляд каждой клеткой кожи. В итоге Хёнджин продержался около получаса, просидев почти неподвижно, не произнеся ни слова. Неосознанно он старался вести себя как можно тише, неприметнее, чтобы никто не увидел и краем глаза движения с его стороны и не вспомнил о развернувшейся несколько минут назад сцене. Хёнджину не хотелось, чтобы всем снова стало неловко из-за него. Два круга спустя, когда игроки решили поменяться местами (как будто в этом был какой-то смысл для крутящейся бутылочки) и вся комната наполнилась сумбурным движением слегка подвыпивших тел, он осторожно встал со своего места и невидимкой просочился в приоткрытую дверь. К счастью, вся еда и напитки были вынесены в гостиную и в этот час в просторной кухне никого не было. Хёнджин открыл в кране воду, ополоснул лицо, и вакуум будто на секунду отступил. На его место пришли растерянность и полное отсутствие объективного понимания реальности. Насколько плохо было то, что произошло? Или совсем не плохо? Быть может, он себя накручивает и никто ничего не понял? Выдал ли он себя с потрохами? Или в контексте вечеринки пускай и слишком долгий поцелуй не выглядел чем-то на грани приличия? Хёнджин опёрся о кухонную раковину и свесил голову. Кровь приливала к мозгу, но больше здравого смысла в черепной коробке не становилось. Его взгляд упал на кучу грязной посуды, и, чтобы занять если не свою тупую башку, то хотя бы немое тело, Хёнджин принялся за мытьё чужих, неизвестно кому принадлежавших тарелок. Он услышал, как глухо хлопнула дверь, когда захлопнулась за чьей-то спиной, но оборачиваться было лень — вся небольшая порция крайне рассеянного внимания концентрировалась на намыливании керамики в собственных руках. — Хэй, — Хёнджин даже не удивился, обнаружив рядом с собой Чана. Из-за закрытой двери гул вечеринки теперь доносился как из-под толщи воды, потому казалось, будто весь мир сжался до одного только пространства кухни. Хён выглядел расстроенным, и при взгляде на его лицо у Хёнджина больно перехватило дыхание на вдохе. Обычно смешливо улыбающиеся глаза Чана теперь смотрели виновато, в их уголках не собирались эти дурацкие морщинки, от вида которых хотелось пищать, как младшекласснице на концерте One Direction. Бан Чан сутулился и теребил пальцы, при этом не сводя с Хёнджина извинительного взгляда. Младший, всё ещё не выпуская из рук тарелок, смотрел на него в ответ, цепляясь за то, как хён нервно кусал губы, и лихорадочно соображая, что сказать. — Прости, что заставил чувствовать себя некомфортно, — Чан, казалось, не ждал, что Хёнджин заговорит первым. Младший знал его достаточно, чтобы знать наверняка, что прежде чем зайти, хён подготовил все варианты извинений на свете, на всех языках мира, пускай он говорил только на трёх. Таким был Бан Чан — очень внимательным и осторожным к чужим чувствам. От виноватого вида хёна, от того, как он побитым щенком заглядывал в лицо, в груди щемило так, что в обычной ситуации Хёнджин вполне бы подумал, что у него инфаркт. Почему-то только сейчас до младшего действительно стало доходить, как сильно Чан мог (и, вероятно, уже) накрутить себя, приписав себе все ошибки и грехи, на которые только способен человек. Хёнджина внезапно окатило ледяным ощущением вселенской несправедливости: вины хёна не было абсолютно ни в чём — причины сконфуженного состояния младшего заключались только в его собственных запутанных ощущениях, и он сам это знал. Но это осознание сильно отрезвило атрофированный мозг. — Мне не некомфортно, — торопливо ответил Хёнджин, стараясь прервать грозившую начаться сессию самобичевания Чана, и постарался улыбнуться ободряюще, но вышло как-то жалко. — Вообще-то, наоборот, мне было довольно комфортно, потому что ты меня держал. На эту вялую шутку Чан не засмеялся — его лицо, наоборот, как будто осунулось ещё больше. Он упрямо мотнул головой: — Нет, я правда перегнул палку, это же игра, и… — Бан Чана хотелось закрутить в одеяло, как бурито, и спрятать в нагрудном кармашке — настолько несчастным он выглядел. — Хён, прекращай, — Хёнджин с каким-то удовольствием заметил, как строго прозвучал его голос. — Ты не сделал ничего плохого, это игра, всё верно. Просто… «Ты мне нравишься, и я запаниковал»? «Я пока не придумал, как с тобой дальше дружить»? У Хёнджина не было возможности подумать над этим «просто», которое в тот момент казалось вообще нихрена не простым. Он и думать-то начал только три минуты назад, о каком «просто» могла идти речь? — Я просто запутался, такое иногда случается, — безопасный ответ нашёлся сам собой, Хёнджин снова легко улыбнулся. — Просто нужно немного времени, и всё будет нормально. Я скоро разберусь. Бан Чан молчал какое-то бесконечно долгое мгновение, но Хёнджин не спешил сворачивать тему: ему нужно было услышать, что старший всё правильно понял. Что проблема правда не в нём. Что вообще никакой проблемы нет — просто Хёнджину правда нужно время, чтобы придумать, как быть дальше. Но Чан молчал и о чём-то усиленно думал — между его сведённых бровей залегла глубокая тень, какую младший видел у него только во время лекций по философии, которые они посещали вместе. В то время, как складка на лбу Бан Чана в университете означала, что он старательно переваривал услышанное, Хёнджин мечтал сложиться где-нибудь в районе своей тёплой кроватки — почему-то именно эти занятия по четвергам начались в девять утра. Но вслух младший никогда не жаловался — ему нравилось сидеть рядом с Чаном и слушать, как он скрипит ручкой по бумаге, дискутирует с лектором и вообще говорит что-то умное. Сам Хёнджин таким не был, но его это не сильно огорчало. — В чем ты запутался? — уверенный голос Бан Чана выдернул заплутавшего в высоких материях Хёнджина, и он вздрогнул. Реальность снова стала какой-то волнительной и страшной, особенно, когда до него дошло, что хёну требуются более полные объяснения. Которых у Хёнджина не было. Точнее, которые были, но которые лучше вообще не произносить вслух, как будто они Волан-де-Морт. Хёнджин поднял глаза на старшего и осёкся. Тот смотрел прямо и неотрывно, цепляясь за каждую эмоцию на чужом лице, как будто знал (и наверняка так и было), что младший снова пытался улизнуть, по-английски скрыться на лисьей тропе. И Чан явно не собирался этого допустить: теперь на его лице не было того виноватого выражения, оно было спокойным, слегка строгим, но сдаться и сказать всё как есть было слишком сложной задачей. Хёнджин и правда чувствовал себя загнанным в угол зверем, только его не собирались ловить — от него просто хотели услышать правду. Хотя лучше бы пристрелили, честно. — Скажем так, — медленно начал Хёнджин, попутно подбирая самые обтекаемые общие фразы, какие позволяло его положение жертвы, — иногда я путаю, правда ли я что-то чувствую или мне так кажется, потому что я слишком много думаю. Откровенно говоря, получилось не очень-то обтекаемо и общо — вполне себе конкретно и жирно, и в груди Хёнджина начала подниматься паника. Он перестал что-либо видеть и в ушах гулко застучала кровь, когда он увидел, как на лице Чана мелькнула тень понимания, а затем и осознания — то ли сказанных слов, то ли того, что за ними скрывалось. Ужасный ужас. Хёнджин попытался придумать, как сгладить яму, в которую себя закопал. — Нет, правда, — затараторил он, размахивая руками, — со мной такое происходит постоянно, это ерунда, я разберусь. Как именно такое уточнение должно помочь ему в данной ситуации, было не совсем ясно. Если Чан понял то, что он не должен был понимать, то Хёнджину уже вообще ничего не могло помочь. А Бан Чан выглядел так, как понял просто всё. Ноги словно приросли к кафельному полу — Хёнджин хотел было убежать, но не смог. Его хватило только на то, чтобы отвернуться обратно к грязной посуде и приняться яростно её натирать. О том, что будет дальше, думать не хотелось и не моглось. Ситуация эскалировалась за пару секунд и всё потому, что ловкий на выдумки мозг Хёнджина так и не смог найти нужные отмазки именно в тот момент, когда они, блять, были особенно нужны. Туше. Хёнджин снова ощутил себя в вакууме, как минутами ранее: в голове тишина, тело движется (хотя скорее не движется) автоматически. Но сквозь холодную пелену оцепенения он почувствовал на животе тепло обнимающих рук. Чан подошёл сзади и положил подбородок на плечо Хёнджина, крепко, но осторожно прижимая его к себе. — Могу я помочь тебе определиться в этот раз? Вакуум рассосался за доли секунды, будто кто-то разбил иллюминатор самолета на полном ходу. Но на то, чтобы срастить вопрос с ситуацией, предположить возможную мотивацию Чана и вообще выстроить цепочку его мыслей Хёнджину удалось не сразу. Он тупо молчал с полминуты, чувствуя себя полным кретином, пока ладони Бан Чана успокаивающе гладили его по животу, а сам он терпеливо ждал, пока до младшего дойдёт. До Хёнджина, конечно, дошло, но ему всё равно показалось, что он ничего не понял или понял, но не так. — В каком смысле? — только и смог выдавить из себя он. — В каком захочешь, — последовал спокойный ответ, а после — мягкий поцелуй в щёку. Они вышли из кухни спустя пятнадцать минут, держась за руки, — и как раз вовремя. В центре гостиной разворачивалось действо, ради которого весь вечер так старался Чанбин: Чонин целовался со своей занозой, держа её на руках, как невесту. — Наконец-то, господи, — Чан закатил глаза, крепче сжимая руку Хёнджина в своей. — Теперь можно спокойно идти домой. — И не говори, — Хёнджин рассмеялся. — Надеюсь, теперь мы освобождены от выслушиваний страданий юного Вертера? Чан только хмыкнул, растягиваясь на ближайшем диване и притягивая к себе младшего. К счастью, все в гостиной были так увлечены улюлюканием в сторону Чонина, что их возвращение осталось незамеченным. — Тебе что, не было девятнадцать? — Бан Чан чмокнул Хёнджина в макушку. — Теперь мы будем слушать, какая она классная и как от неё вкусно пахнет. Если бы Хёнджин мог свернуть себе шею собственными руками, он бы это сделал в тот же момент, как на него со всей тяжестью обрушилось осознание их незавидной будущности. К сожалению, да, Хёнджину однажды было девятнадцать. И он не любил об этом вспоминать. — Боже, нет! — он закрыл глаза руками и откинул голову на крепкое плечо Чана, который трясся в беззвучном смехе. — Я знаю. — Может, перевестись в другой универ? — Хёнджин поднял глаза, заглядывая в лицо хёна, и состроил жалостливое выражение лица. — Может, ныть ему в ответ? — предложил Чан. — Нормальная идея, — Хёнджин кивнул, расстроенные чувства быстро отошли на второй план. — Занимаю тему своего бойфренда? Чан хитро улыбнулся и вопросительно поднял бровь: — Бойфренда? Упс. — Ну… — По привычке мозг Хёнджина начал придумывать пути к отступлению из ситуации, в которой его хозяин облажался. Будет ли удачной идеей сказать, что он имел в виду не Бан Чана? Наверное, тот бы снова не так всё понял. Хотя обычно за это отвечал Хёнджин. — Нет уж, — старший уверенно притянул младшего к себе. — Даже не надейся, что я сделаю вид, будто ничего не было. Было! Он совершенно точно был телепатом. Где-то далеко мелькнула мысль о том, что, может быть, отступать Хёнджину больше незачем. Да и некуда, если подумать. Он окончательно увяз с человеком, который не признавал обходных путей и передвигался только по дорогам, ярко обозначенным на картах. От этой мысли внезапно очень тепло. Это было странно: раньше прямолинейность хёна вгоняла Хёнджина в чертоги тревожности и вынуждала выкручиваться ещё больше. Он улыбнулся. — Я бы тебя убил, если бы ты притворился, что ты не при делах, хён! Чан покорно поднял руки в воздух и рассмеялся, обнажая свои опасные ямочки и умилительные морщинки в уголках глаз. Маршрут по федеральной трассе «Хёнджин — Бан Чан» построен. Пристегнитесь.