Never sleep with your enemies

— Я запрещаю тебе, слышишь? Ты останешься дома. — Я — журналист, быть там — в интересах моей работы! — А в твоих интересах — забить на неё хер. Не говори ерунды. Хочешь уехать в отделение в автозаке и с переломанной челюстью? — Забей хер на своё мнение! Тьма сгущалась, город загорался всё ярче, — как символично наблюдать это теперь, когда движешься на бойню. Это похоже на начало гражданской войны. Одно жаль — ведь сто лет назад силы противоборствующих сторон выигрывали только в количестве союзников, а не в обмундировании и оружии. Ну, почти. А ведь ещё ничего не случилось. Ничего ведь не случилось, верно? Увы, случилось. Очень давно. И теперь страна лишь пожинает плоды этой войны. Она сама ввязалась в неё, — но ведь как иначе? Тот, кто любит, должен разделить участь того, кого он любит, ведь так? Но вот скажите мне, кто-нибудь, кто-нибудь — может ли после такого остаться хоть капля любви в человеческом сердце? Кто-то скажет, я неправ? Что ты несёшь, какая бойня, какая гражданская война? О, да, серьёзно? Так скажут только те, кто в глаза не видит грани между митингом и повстанческими беспорядками и не осознаёт, что происходит во время движения. Кто не был с нами все прочие разы. Такие же трусы, как и он. Но… Почему мне сейчас так страшно в этой толпе? Их тысячи — омоновцев с щитами и в чёрной броне, этих крепких кожаных латах, оцепивших, заблокировавших весь центр. С обеих сторон проспекта и вдоль главных улиц. Дьявол… В оперативности этого наряда никогда не приходилось сомневаться: они появились здесь ещё раньше нас, до оглашения приговора, и перекрыли центровые улицы. Об эти стальные барьеры можно без труда сломать зубы — остальными костьми займутся полицейские дубинки. Нас, протестующих, не так много — числом едва ли догоним ОМОН. Три группировки — по трём главным улицам, с разных концов площади, чтобы не схватили всех сразу. Восстание вспыхнуло неожиданно. Каждый готовился, но не было команды "Фас!". И мы ждали, ждали только возможности выскочить на улицу тогда, когда наступит тот самый момент. Когда будет можно. Нельзя, никогда нельзя — но сегодня, как и в последние несколько месяцев, так откровенно плевать на это "нельзя". Всё вокруг говорит "можно". Почему мне так страшно в этой толпе? Неужели я боюсь собственного решения? Последствий своих действий? Нет. Всё потому, что я не чувствую сильного и такого нужного сейчас мужского плеча, как это было обычно. Твердолобый мудак со своей работой… Лишь бы отсидеться в стороне… Он думает, у нас ничего не получится. Думает, будет сидеть дома, а когда я вернусь подавленным, молча проглочу все его комментарии на этот счёт и больше никуда не выйду. Пошёл на хуй. — Граждане, внимание! Первая волна. Но все уже морально готовы к продолжению — знаем, проходили. Будут кричать, бить, скручивать и толпами увозить в автозаках, ломать камеры и сполна кормить из электрошокеров. Но и вам поблажки не будет — знайте, не будет. — С вами разговаривает главный уполномоченный по административным правонарушениям отдела полиции Центрального района. В связи с постановлением правительства призываю незамедлительно прекратить нарушение общественного порядка! Проведение несогласованного митинга является административным правонарушением! Толпа не останавливается, а целенаправленно течёт в своём направлении, прямо в пекло. Туда, к зданию суда, оцеплённому сотнями до зубов вооружённых силовиков. — Прекратите нарушение общественного порядка! Слышу, как по левую руку с глухими хлопками закрываются окна. Люди боятся — трусы! Сегодня мы покажем вам, кто прав и на что способен разгневанный народ. А вы прячьтесь, прячьтесь от реальности в своих грёзах и самообмане, посильнее сдвиньте на глаза розовые очки и продолжайте притворяться, что всё вокруг хорошо и радужно. Стадо безвольных овец! Зомби! Каждый выходит сегодня за что-то, с какой-то целью. Я выхожу бороться за свободу и справедливость, за возможность жить и не бояться, за свободу любить того, кого любишь, за честность и порядочность. А те, кто не с нами сейчас на улицах, уже давно смирились со своей скотской рабской участью. У них нет никаких целей, лишь низменные инстинкты — и те притуплены, я смотрю. Потому что нельзя так, нельзя, как страусам, прятать морды в песке, когда вокруг война, когда желание выжить должно быть на первом месте. Смотрю, им и жить не надобно... — Назад! Все назад! Бессмысленно. Докричались, ребятки. Они и сами это понимают. Взмах рукой. Это сигнал к действию. Начинается. — Снимай! Снимай, говорю!!! — чертыхаюсь и кашляю, почти задыхаясь, от режущего ощущения холода в горле. Пока мои операторы разбираются с камерами, подбираю в голове слова для эфира — и, Господи помилуй, не нахожу, не могу. Твою ж, сука… Мало кто всерьёз верил, что когда-нибудь антигерои Оруэлла сойдут со страниц. Но они сошли — вот они, перед нами, — и облачились в омоновскую форму, и… — и вот. Я бы сказал, что они никогда и не покидали этого мира. Закон тождества. Это — бойня, Варфоломеевская ночь при свете фонарей и неоновых вывесок. Вот только люди, обречённые на гибель, не спят, а вышли отстоять своё право на жизнь. Помните, в детстве слышали: «Ад пуст, все демоны здесь»? Нате, любуйтесь! Или не верите, продолжите отрицать? Визг подъехавших автозаков вытаскивает меня обратно в жестокий мир. Со всех сторон, где шло восстание, уже тащат людей. Человеческие крики, вой сирен, громкие нецензурные восклицания, вздрагивающий под ногами асфальт… Мы были к этому готовы. Но…

***

Я вернулся в дом рано вечером. Купил по дороге банку колы, а потом долго и много курил. Его вчерашняя истерика до сих пор аукается у меня в голове. Вымотал мне все нервы, причём зря и не по делу. Как же болит башка, прям раскалывается… Срочно продолжаем пивотерапию, немедленно. — Отъебись! — Немедленно перестань истерить, иначе я заткну тебя, швырнув через плечо. — Кто бы говорил! — Рискни здоровьем. — Пошёл на хуй! — Закрой рот. — Мне до пизды твои слова, ты уже оскорбил меня! — Я сказал, что брить виски было тупой идеей. — Значит, твоё «лучше б уже побрился налысо» равносильно этому «брить виски — тупая идея», да? Отвечай за сказанное! Как ребёнок… Господи-прости, и приспичило же это… Что же не работается спокойно этому мальчишке… — Доёбывать меня неделю подряд — это твой способ переубедить меня, да?! Тыкать меня носом?! Да пошёл ты! — Перестань драть глотку. Хочешь провести ночь на улице? — бога ради. — И проведу! Всяко лучше, чем с тобой в одной постели! Дай бог, чтобы сегодня вечером он вернулся домой, живым и невредимым. Лишь бы просто вернулся… пожалуйста. Кретин… Безмозглый болван… Лампы потушены, дверь заперта на ключ, на оба ключа, — пусто. Господи помилуй, его нет — он таки ушёл… Дьявол. Он ведь просто уехал в офис? Верно? Занятие опасное, конечно — центр сегодня штурмуют, противостояние предстоит нелёгкое. Стороны максимально ополчились друг против друга и ведут самую настоящую войну. Это уже вам не игрушки, это не те шуточные и безобидные митинги двухмесячной давности. Я не предсказатель и не знаю всего на свете, но думать об обратном после того, как услышал по телевизору решение суда, уже и не приходится. Он ведь не идиот, правда? Он умный парень и не полезет на рожон, послушает зов здравого смысла и не пойдёт вести репортаж. Это война. Чисто политическая война. Один одержал победу над другим, и сторонники второго пошли против первых. Просто как дважды два. А если нет?.. На душе паршиво. Вот пиздец. За три года, за всё это время, зная все свои грехи как родные пять пальцев, я так и не смог признаться ему. Непозволительная трусость для такого, как я, — в первую очередь, как для мужчины, а во вторую… Только собираюсь включить телевизор, в кармане штанов завибрировал мобильник. — Выезжай сейчас же! Чрезвычайная ситуация! У меня спёрло дыхание. И верно говорят: беда никогда не приходит одна.

***

— Граждане, обращаю ваше внимание! Данное публичное мероприятие не согласовано! Немедленно прекратите нарушение общественного порядка! В противном случае вы будете арестованы! — Выключил нахуй свою камеру! Живо! Мой оператор… Парализованный происходящим вокруг, я начал забывать имена. — Я что сказал, сука! — треск электричества. О господи… Я рванул во тьму переулка что есть мочи. Не факт, что мне повезёт снова, ой не факт… В следующий раз мне точно засветят дубинкой по башке либо электрошокером в живот. Бежать... просто бежать, куда глаза глядят... Теперь уже не до коллег по телевидению, не до сохранности имущества, — тут бы просто в живых остаться, просто пережить это и вернуться домой, туда, где безопасно… — Стой! Стой, кому сказал! — аукается приказного тона рявканье среди угольных зданий. Снег скрипит под ногами, а где-то вдали, я слышу — очень туманно, но слышу, — продолжается митинг: стонут люди, визжат сирены, резкие ядовито-белые и красно-синие огни слепят глаза. Болезненные вопли, крики сопротивления, протестные восклицания, — всё смешивается в одну сплошную какофонию, сводящую меня с ума. Митинг давно вышел из-под контроля… И вдруг — хрясь! Всё, капут… Подскользнувшись на голом льду, клюю носом в асфальт. Больно… А вот и он, лёгок на помине. Чёрный человек, гнавший меня, как охотничья псина дикого лиса, в тот же момент оказывается рядом и наваливается сверху. — Отпусти, урод! — вырвалось из горла, когда мои руки скрутили за спиной и попытались поставить в вертикальное положение. Ноги заскользили по льду, но я упирался, как мог. — Отпусти… сука! — Брянск-север, — вдруг услышал я спокойный твёрдый голос почти на ухо. Омоновец за руки поднимал меня с колен, — какой же он огромный, чёрт бы его драл… Прямо как… — Что? — Говори «Брянск-север». Живо! На помощь ему уже спешили двое. Я, чуть путаясь, повторил за ним то, что было сказано, и меня с небрежным «свободен» мгновенно отпустили. — Хорошего вечера, — бросил он мне, уходя вместе с остальными. Но… какого хера только что было? Ахуеть просто… Расскажи кому — не поверят. Как жаль, что я был один, без камер и записывающих устройств… Это было бы сенсацией. Как тогда, на одних только инстинктах, в попытке смыться подальше от опасности я, пряча под куртку журналистское удостоведение, юркнул в толпу. Из огня да в полымя, но в этом полыме пока всяко безопаснее. Как же быстро застали нас... Ещё быстрее, чем в прошлый раз. Впрочем, оно неудивительно. Репортажа сегодня не будет. Вряд ли мы соберёмся теперь, даже после окончания. Космонавты этим вечером жестоки как никогда. Это видно — и оно ожидаемо. К большому сожалению. Чёрт с оборудованием — но людей терять нам нельзя. А мы уже, сами… просто потому, что решились выйти, рискуя жизнями… Самоубийцы... Самоубийцы. Так теперь называют людей, что борются за свои права, честность и справедливость, за свободу и мир во всём мире в стране, погрязшей в зловонных топях. Что вышли, недовольные, неблагодарные, против правительства и большинства качать права и выдвигать свои нелепые требования. "Гордецы! Чванливые выскочки! Выпендрёжники! Хреновы заговорщики! Вы сами начали эту войну! Поделом вам! Долой! Чума на оба ваши дома!" Брат пошёл против брата. Сколько народу было убито в политических распрях, и не только... а виноваты мы. Потому что спровоцировали, не смирились, не повиновались, вышли против... Стоп… Да что же я, в самом-то деле?! Внезапно, как на автомате, вынимаю звонящий мобильник из кармана и, максимально осторожно лавируя между толпящимися, волнующимися людьми, вцепившись пальцами в глянцевый чёрный корпус, гляжу на экран. Десять пропущенных. Соцсети завалены его сообщениями. И почти сотня тысяч просмотров моей последней истории в профиле Инстаграм. Вот это новости... Мне стоит больших усилий не закатить глаза и не потерять бдительность от пламенного негодования, разгоревшегося в груди и сдавившего к чёрту рёбра. Набираю номер автоответчика и слышу: "У вас 1 сообщение от номера..." Этот номер я знаю наизусть. "Возвращайся домой! Бога ради, там опасно! Подумай о себе, не подвергай себя опасности. Ты ничего не изменишь, лишь навредишь себе!" Пошёл на хуй. На эмоциях почти выключаю автоответчик и кладу телефон в сумку, но решаю в последний момент дослушать до конца. "Скажи мне, где ты, я заберу тебя домой. Одумайся, прошу тебя..." Его голос затихает. Слышу глубокий вздох и что-то похожее на глухой удар. "Надеюсь, ещё не поздно... Вернись домой, прошу. Умоляю тебя..." Шорох в конце. Одуматься? Я выхожу за свою страну, за свою свободу и свободу других. За твою свободу... Нет. Я не отступлю. Ты не понимаешь, о чём просишь. Я подталкивал людей на это, я агитировал за протестные акции и против молчания и освещал это в СМИ. И у меня нет иного выбора. Никогда не было. С тех пор, как я ступил на путь иных.

***

«Мы встретимся там, где нет темноты». Подпись под красивой фотографией в сторис. Красные буквы на чёрной книжной обложке с поистёршимся названием, а на фоне — отряд ОМОНа и блики фонарей. Опубликовано час назад. Господи-прости… Он на митинге. Нет, этого не может быть. Он не там, это просто репост анонимного автора, просто скриншот и своя подпись. Он не такой, он не самоубийца, он не пожертвует собой ради… Проверяю все его соцсети — был в сети час назад. Он просто на работе. Просто на работе и очень занят. Первая стадия — отрицание. Шлем жмёт виски, под мышками потеет с каждой секундой всё больше. Какого чёрта… — Эй! Проснись! В чём дело? — меня тормошат за плечо и сделом поднимают за руку. — Выключай мобильник, проверяй заряд — и на выход! Устроил тут! Машина стонет, затормаживая недалеко от главной площади. Отсюда хорошо слышно шум и выкрикивания толпы. Когда открывается дверь, до меня доносится отвратительный запах страха, пронизывающий воздух. Соберись, тебе не впервой. Но… — Отделение, ВНИМАНИЕ! Все на выход! Мы встретимся там, где нет темноты. Мы встретимся там, где нет темноты… С ужасом смотрю на толпу. Как сквозь чёрные очки. Серость и неизбежность. Тоскливо. Страшно. Чёртова маска не даёт нормально дышать. Он там, в этом человеческом потоке. Он не перезвонил мне. Значит, и не перезвонит. А может... Всё пропало? Слишком поздно? Хоть бросайся в толпу и ищи его среди сотен, тысяч лиц. Я и без того брошусь — да вот не за тем. По приказу. С дубинкой и электрошокером. Калечить и убивать. Скручивать и тащить в автозаки. — Почему ты отказался лететь? — Успею ещё. Мне хорошо и здесь. Он выгнул бровь. Не люблю этот жест, он не по-детски настораживает меня. — Говорит журналист независимого издания, который уже с несколько месяцев только и живёт острыми политическими событиями в стране и каждый вечер шуршит мне: «Ах, если бы только…»? — Да, шуршу. И буду шуршать до конца. — А мог бы, как нормальный человек, согласиться поступить в магистратуру и уехать, пока есть возможность. — А ты поехал бы со мной? Замолчал. Сразу, в тот же момент. Вот то-то же… Обидно, когда любимый человек говорит, что сделает всё для тебя, но не может сделать и половины. — Очень маловероятно. Я ведь не знаю языка. — Но и я тоже. — У тебя ещё есть возможность это наверстать. — Но и у тебя тоже. Вот дурень… Он молча покачал головой и отвернулся, утыкаясь глазами в свежую газету. — Ладно, проехали. И так никто никуда не едет. Потому я и отказался, потому что кое-кто, а конкретно — мужчина моей мечты, не желает хоть немного пошевелить жопой и согласиться хотя бы попробовать чуть-чуть изменить нашу совместную жизнь к лучшему. Заканчиваю возиться с завтраком и возвращаюсь к столу уже под весёлый бубнёж своего мужчины в мою сторону. — Вернёшься с работы — я покажу тебе, что приобрёл для улучшения нашей совместной жизни. Ты будешь в восторге. Мой вздох он даже не замечает. И как только можно думать только о том, чтобы потрахаться… Юлить не нужно. Ты ведь никогда не хотел уезжать. Я знаю… Как бы ни было тебе здесь плохо, чёрта с два ты согласишься уехать. Ты — патриот, ты веришь в лучшее для своей страны, а ещё боишься клейма эмигранта. С тех пор, как пошли эти беспорядки, эмигрировали многие. Просто ради того, чтобы жить подальше от них, в поиске новой, лучшей жизни. Как предчувствовали неприятное, — и даже больше. Дурно сравнивать первых эмигрантов с крысами, бегущими с корабля: в понимании многих в этой стране, крыса — ругательное слово похлеще матерного. Однако, как бы там ни было, умное. Ещё какое. Похлеще некоторых из рода Homo Sapiens. — По машинам этих! Обернувшись на голос, не успев убежать на задание и фактически ослушавшись приказа, я немедленно ловлю себя на мысли, как зря это сделал. Наши вернулись с охоты: одни волокли двоих молодых людей с порванными плакатами, другие под руки вели женщину в откровенно безвкусном пальто. Но не то привлекло моё внимание, и тут я вскричал: — Стоп! Куда его? Нельзя в отдел! Ему нужен врач! На меня уставилась пара красных глаз в толстых очковых линзах. Да так уставилась, что, казалось, пронзила меня, как рентгеном. — Чё?! Врач понадобится тебе, если позволишь себе ещё раз подобное поведение! У меня пересохло в горле. — Он погибнет в машине! — Люди гибнут в твоих руках, под твоими ногами, под ударами электрошокеров и дубинок! Доводить людей до такого состояния — твоя работа, а не болтать и пререкаться! Пшёл работать, шваль! Тащите журналиста! Вот чего ты хотел? Ты пошёл на смерть, не желая ночевать со мной… Неужели каталажка лучше… — Подождите! — почти бросаюсь вслед наперекор субординации — чёрт бы драл и её, и всё, что связано с ней и с работой! — но крепкая рука насильно оттаскивает меня за плечо и вталкивает в стену. — Отпусти меня! — Закрой рот. Как ты говоришь со старшими по званию да ещё и при исполнении? Вступиться за какого-то журналиста, найти причину, чтобы поистерить, — да что с тобой такое сегодня? — Вик, они схватили его…

***

Я вернулся почти заполночь; дверь за мной глухо хлопнула, странная немая тишина липко обволокла моё тело. Мне стало неприятно — здесь было слишком тихо. Оглядываюсь: занавешенные окна, заглушенный свет, закрытые двери на кухню и в обе комнаты. Хм, как неприятно. — Милый? — вот и всё, что пришло мне на ум — позвать его. Но ответа не последовало, и тогда я насторожился. Он дома? А если нет, то где? Сбрасываю с плеч тяжёлый рюкзак, прохожу в комнату — и тут же выдыхаю спокойно. Вернее, почти. — Что-то случилось? — спрашиваю я, склонив голову на бок. Он сидел на кровати и беззвучно рыдал. Не то чтобы это стало уже будничным явлением, но лицезреть такое его состояние мне было не ахти, — я вернулся с работы, я хочу лечь спать, а не разгребать его проблемы. — И ты так спокойно об этом спрашиваешь? — он всхлипывает и бросает в меня влажную от слёз подушку. Хорошо влажную, — судя по всему, в неё он сегодня выплакал все свои глаза. — Ну нет, давай я буду скакать вокруг тебя с охами и вздохами, как нянька, и вызнавать, что же произошло. Скупой на эмоции в самом начале разговора. Небрежный в отношении понимания, что ему сейчас необходима, какая поддержка — физическая, эмоциональная, то и другое; просто обнять и уложить на кровать, внимательно выслушать и уложить в кровать, выслушать, дать совет и уложить в кровать… Да, я однозначно зациклен на желании лечь в кровать и поскорее уснуть… И всё же я присел к нему, чуть поодаль — так, на случай, — и начал опять: — Расскажи, что произошло, или ложись со мной спать, поговорим завтра. Он уставился на меня затравленным взглядом, точно битая собака, потерявшая всякое доверие к людям. Господи, только не это… только не этот взгляд… — Полторы тысячи арестантов... ни в чём не повинных людей, вышедших на мирное шествие за человека, которого они считают своим героем и будущим этой страны... Полторы тысячи человек арестовали сегодня, многих доставили с серьёзными повреждениями, многих били электрошокерами, пинали и избивали, тащили силой... Полторы. Тысячи. Невинных. Человек... Ты слышишь меня? Понимаешь ужас этой ситуации? Говорит тихо, но твёрдо — так, как только можно говорить, когда всё тело пробирает истерика. Слава богу, что он не ходит на митинги... Упекли бы его один раз — и всё, травма на всю жизнь. Он всегда ходил с ними; не работать, не вести репортаж, — выходить на митинг активистом, агитировать восстание против власти. Прямо в лапы омоновцам... — Нам удалось схватить одного из их штаба. Тот журналист, за которого ты так рвался перегрызть всем глотки прямо у автозака. Штатный журналист и агитатор, участник всех массовых беспорядков, один из них, — ты хоть знал, за кого вступался? — сказал мне один из коллег после того, как нас, цепных псов, призвали к ноге. Знать-то знал, но чтобы... Он каждый раз видел эти ужасы, что преследуют теперь его сны. И боится он не за них, а за то, что однажды попадётся в ловушку так же, как и эти тысячи человек. Но за тем, кем он является, кого прятал под шкурой обычного выпускника журфака, он не вышел бы из тюрьмы живым. Его сожрали бы с потрохами в тот же злосчастный момент, а смерть списали бы на несчастный случай либо объявили бы пропавшим без вести. — Куда его увезли? — спрашиваю твёрдо, не отводя глаз от площади перед судом, испещрённую чернеющими на свежем снегу следами. — Слышал, на другой конец города, на север. Сорок четвёртое отделение. — Давно? — Их долго собирали, не думаю, что давно. Вроде как, их автозак недавно мелькал на главной площади. С ними поехал наш главный. Ну... знаешь. Киваю. Как тут не знать — с ним я сегодня в перепалку и вступил. Скорую, разумеется, не вызвали, помощь ему не оказали... Блять... — Я еду за ними. — Куда ты собрался? — Вик второй раз за вечер хватает меня за плечо. И я второй раз рвусь из-под его руки. — В сорок четвёртое. К нему. — Ты должен быть в штабе с остальными через полчаса. — В рот ебал я это всё. Наслушался сегодня. Так и не назвавшийся коллега, говоривший со мной до этого, тем временем снял шлем и закурил какую-то откровенно смердящую дешёвую дрянь. — Сдался тебе этот журналист, — фыркнул он, выдыхая дым мне в лицо. Если бы вокруг было меньше соратников, я дал бы ему по роже прямо здесь, — а он бы и не понял, за что конкретно. — Он не сдался мне, — процеживаю сквозь зубы, — он мой.

***

— Как же я хочу тебя, — слышится возбуждённый рык у самого уха. Я перестаю существовать для этого мира. Когда мой мужчина со мной, мне нет дела, что происходит вокруг. Млею в его руках. То чувство, когда мешаются мысли, дрожат коленки и алеют щёки. В одно движение он раздевает меня, срывая домашнюю футболку, на два размера больше моего. — Мой мальчик… Оттягивает волосы, чтобы открыть шею, прильнуть к ней губами и укусить. Пальцы с нажимом оглаживают голые бёдра, — я чувствую силу в этих руках, я хочу остаться в них, в безопасности, уверенный, что никто не тронет меня, пока я с ним. — А-ах!.. — Тш-ш, — в приказном тоне выдаёт он, и я повинуюсь, продолжая стонать беззвучно, сбивчиво дыша у его плеча. Возьми меня… Сильные руки вдавливают меня в матрац; я не могу сопротивляться, даже если бы действительно хотел этого. Нависает надо мной, касаясь лбом лба и губ губами, страстно, жёстко целует, коленом упирается в пах, чем заставляет меня ныть прямо в поцелуй. Он хочет этого, я знаю. Любимый… Умоляю тебя… Я открываю глаза. Какой… странный сон. Странный потому, что оно больше дежавю, чем сновидение, и это действительно так. Приятно было вспомнить это… чёрт, до того приятно, что дошло до телесности. Блять, как невовремя… Но подождите… а где я? Что произошло? Это что? Каталажка? Какого хрена? У меня закованы руки. Сколько времени? Шесть утра? Серьёзно? Во сколько меня увезли? Секунду… Меня схватили на митинге. Журналиста. Удостоверения нет, — ах уроды… или это просто я раздолбай… Ни хрена не помню. Щёлкает замок, скрипит задвижка, открывается дверь. На обращённый мне в лоб вопрос даже не поднимаю головы. — Ты знаешь, почему ты здесь? — Потому что неугоден государству.