Never sleep with your enemies

***

— Ты знаешь, почему ты здесь? — Потому что неугоден государству.       И как до меня сразу не дошло... Пусть два удара раскроили мне башку, разум-то жив-здоров, всë такой же премерзко холодный. По-другому и быть не может, — ведь так?       Это так? — Умник, блять. — Звучит издевательски. Что ж, смейся, пока можешь...       Холодный, липкий страх вперемешку с ненавистью — вот что я чувствую сейчас, сидя на этом жёстком стуле под пристальным взглядом человека, чья власть над моей жизнью абсолютна в моменте. И я не могу его игнорировать, даже если не вижу его в упор. Возможно, меня давно раскусили, но у меня ещё есть шанс.       Я не так-то прост. — Умный... о нет. Если бы я был умным, то, нарушая правила, я всё же остался бы на свободе. — А парниша-то соображает, в чём дело. — Молодой, но уже такой отвратительный голос прозвучал откуда-то из угла. Я не видел человека, но чувствовал, что тот стоит неподалёку, прикинувшись тенью. — А они все такие, журналисты-то. — Полицай склонился надо мной и вдруг резко схватил за волосы, оттягивая назад. — Чувствуют, когда начинает подгорать — и как заелозят, как заелозят... Однако в этот раз елозить уже слишком поздно, раньше надо было. Скажем, дома сидеть и не высовываться. Ведь да, м? — Отъ... ебись, — шепчу, сщуривая глаза, в попытке сохранить спокойствие, несмотря на боль и унижение. — Если бы все сидели дома и молчали в тряпочку... мир бы не менялся к лучшему. Ведь легче просто закрыть глаза и забыть обо всём, что происходит вокруг. — О, смотрите на него! — снова раздался тот голос из угла. — Это ведь так удобно — всегда и всему искать оправдания. Кому нужны твои философские размышления? На улице, пока ты говоришь, мир меняется, — но, увы, не в твою пользу. — Я просто нашёл свои ответы, пока вы... — Ответы, говоришь? — Фигура снова наклонилась ближе, и еë дыхание резко и горячо обожгло кожу. — Ну, не заблуждайся. Стены не спасут тебя, если ты сам знаешь, что делал.       Я закрыл глаза, стараясь игнорировать его, и подумал о том, как мы все пытаемся быть свободными, даже когда находимся в плену собственных мыслей. Свобода требует смелости, а смелость — жертвы. И никто не может сказать, какая цена будет в этом случае заплачена. — Тебе стоит чаще чистить зубы… воняешь…       В то же мгновение, сквозь прикрытые веки и вязкую пелену на глазах, я увидел преображение лица своего палача. Секундой позже — ощутил, как от резкой затрещины загорелась щека. — Ах ты уёбок!       Голова зазвенела и помутилась от боли. Её повело куда-то в сторону. Удар пришёлся так сильно, что моих ушей коснулся тихий хруст шейных позвонков. — Ты подожди, подожди, — снова голос из угла, но уже в мою сторону. — У нас для таких, как ты, особая программа. Приглашены лучшие камерные артисты города. С ними... не соскучишься. Особенно ты, ведь ты сегодня — часть программы.       Силюсь разглядеть морду этой твари, хотя бы в общих чертах. Смотри, сука, я ж выйду отсюда... выйду, и пизда тебе — и вам всем.       Стук в дверь. Не такой, спрашивающий, а настойчивый, почти директивный. Точно все находящиеся здесь по одному этому знаку должны встать по стойке смирно и боязливо трепетать в ожидании приказа, а не ждать сначала, сидя на жопе и раскуривая сигареты, а после, лениво волочась, открывать дверь и впускать пришедших. Так и произошло; и, когда чужие пальцы наконец разжали мои волосы и я смог взглянуть в сторону двери, я понял почему.       Космонавты.       Здесь. В отделе полиции.       Что за нелепость?       Четверо. Ещë четверо, твою мать...       Как будто без них мне не хватало проблем.       Один из них, в свете тусклой лампы, вальяжно выступил вперёд, его лицо в шлеме обращено ко мне. Словно он был не в каталажке, а в каком-то зловещем театре абсурда. Но их присутствие не внушало надежды. Напротив, стало ясно, что это какое-то новое издевательство. За ним последовали ещё двое, а последний, самый здоровый, занял место в углу. — Вам не кажется, что вы выбрали не ту орбиту для своего полëта? — произнëс я, скаля зубы.       Блять, зачем...       Придурок...       Я хотел, чтобы эти слова прозвучали холодно и презрительно. Мне самому очень хотелось бы в это верить.       Словно почуяв угрозу, космонавты шагнули ближе. Я не видел ухмылки на их лицах, закрытых шлемами, но знал, что этот спектакль явно пришёлся им по вкусу. Они не собирались отступать, и это было очевидно. Они пришли сыграть свою роль. — Они, — продолжал полицай, — пришли напомнить тебе, что даже в самых тёмных уголках есть место для света... если хватит смелости его найти. — И в тот же момент разразился хохотом. Меня скорëжило от этого тошнотворного зрелища. — Смешно, — со злобной усмешкой произнёс один из космонавтов, стукнув электрошокером о ладонь. В воздухе коротнул сухой разряд, я отчётливо услышал его. — Какой свет? Здесь только тьма и страх.       Он смачно схаркнул близь моей табуретки, качнул бронированной головой вправо — и со всей силы ударил берцем по ножке, ломая её в щепки, точно хрупкую соломинку. Касаясь лицом холодного бетонного пола, я понял, что совсем скоро потеряю сознание и не увижу вновь этих премерзких физиономий. — Ну что, малыш, поиграем?

***

      Дошло до меня не сразу. По прибытию в сорок четвёртое отделение я затесался в отряд уже прибывших коллег и быстро узнал, когда кого и в каком количестве привезли. Информация меня не обрадовала. Нет, не потому, что я не услышал желанного имени. Причина другая.       Слишком поздно я припомнил, чем славно в народе сорок четвёртое отделение. Аккурат в момент, когда меня пригласили поучаствовать в «допросе с отягчающими». И только мне удалось сложить два и два, я поперхнулся табачным дымом.       Вслух это никогда не называли «пыткой». Ни в рапортах, ни между собой. Я сам так говорил. Привык, уже давно. И пусть сам я никогда не участвовал в процессе, даже не наблюдал со стороны, эти слова удобно ложились на язык и позволяли не думать дальше. Но теперь…       Трое посмотрели на меня как на полоумного, один из них со всей дури хлопнул меня по спине и что-то сказал. Но я уже не слушал. Я тушил тлевшую сигарету и напяливал очки на глаза, — а внутри меня разверзалась пропасть.       Господи-прости…       Так, спокойно. Нельзя подать виду, что меня это беспокоит…       Если подумать логически: в отделение привезли сорок человек. Шанс, что именно его допрашивают прямо сейчас, достаточно мал. Он точно сидит где-нибудь в одиночной камере… Да, точно, он сидит в каталажке. Может, ему даже оказали медицинскую помощь…       Блять…       Спокойно, спокойно… — Хватит уже мундштук дрочить! Идёшь или нет?

***

— Говори, кто ещё с тобой. Кто ваш главный. Это сделает твою участь чуть менее мучительной.       Мешок на голове снова затянули потуже, и я почувствовал, как темнота поглощает и меня, и весь мир вокруг. Звук смеха и коллективное урчание космонавтов смешались со звоном в голове, когда меня снова в один удар по деревянной ножке повалили на пол. Боль пронзила тело, следуя за каждым новым ударом электрошокера, точно длинная, нескончаемая тень.       Я не мог позволить себе закричать, но тело, ноющее от невыносимой боли, плохо поддавалось дрессировке, к которой я приучал его с того момента, как впервые решил стать журналистом. Разумеется, никогда заранее не веришь, что оно тебе пригодится. Никогда не веришь, что тебя схватят и начнут пытать.       Сквозь скрипящие зубы, чувствуя новые и новые волны тока каждой фиброй своего тела, я хрипел, и стонал, и старался съëжиться. А мозг повторял одно и то же:       Хватит...       Умоляю... — Говори, тварь! Или тебе нравится харкать кровью?       Время, казалось, замерло, и я наяву оказался в плену своих страхов. Каждый удар отражался в моей голове, как эхо, усиливая чувство безнадëжности. Я пытался сосредоточиться, найти внутри себя ту искру, о которой говорил один из этих ублюдков, но вместо этого ощущал только, как боль и тьма накрывали меня всё сильнее.       Тишина вокруг исказилась, а затем полилась вновь, как будто весь мир был охвачен шёпотом. Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на звуках — на их дыхании, на стуке шагов, на злобных шутках... Я не слышал вопросы — я знал: если отвечу, мне конец.       Меня избивали трое. Один всё ещё где-то стоит. Думает, если не принимать участие, судьба будет к нему благосклоннее... Ублюдок, да ты ещё хуже своих собратьев...       Самый здоровый — и стоит позади. Наверное, я должен быть благодарен ему; ведь один его удар заставил бы меня выблевать кишки через глотку, а голову взорваться подобно переспелому арбузу. — Ты думаешь, что сможешь выбраться отсюда? — послышался глухой голос из-под маски. Через силу я приоткрыл глаза. Запах дыма, грязной кожи, вкус свежей крови, мигающие блики ламп, режущие заплывший взгляд, — какая же мерзость… — Все мы здесь, чтобы напомнить тебе, что ты ничто.       Я собрал все свои последние силы, чтобы морально не рухнуть. Внутри росло чувство ярости против этих людей, которые наслаждаются болью и властью. Я не могу позволить им сломить меня. Каждая частичка моего сознания противилась этому. Я должен держаться. Не ради себя — ради тех, кто остался на свободе. Кто верит в меня, в нашу миссию. Кто любит меня. Ради него...

***

      Я стоял в самом тёмном углу, отчуждённо, пытаясь слиться с тенями, снующими из стороны в сторону при каждом движении коллег. В этом мутном, желтоватом, будто уставшем свету я отчётливо различал лишь один силуэт — тот, что корчился от боли на полу, что омоновцы поднимали, пересаживали на новый табурет, били руками, ногами, шокерами и снова роняли на бетон. Я слышал его сбивчивое дыхание, кашель, стоны. Как рык и сдавленные крики процеживались сквозь зубы в момент разряда. Как он сплёвывал кровь, текущую от губ до подбородка. Я видел, как вздымается грудь, как он пытается сохранять достоинство, превозмогая невыносимую боль. — Говори, тварь! Или тебе нравится харкать кровью?       Его губы, скрытые грубой холщовой тканью, дрогнули, будто он хотел что-то сказать. Может быть, просто вдохнуть глубже. Общий гомон разрезал резкий, секундный звук — не крик, нет, скорее короткий выдох, сорвавшийся от неожиданности. Но новый, «воспитательный» удар по лицу оборвал его.       Я вздрогнул.       А они — нет.       Дышать спëртым воздухом становилось сложнее с каждой минутой. Запах растаявшего снега, железа и грязи мешался с запахом пота и страха. Я вдруг понял, что различаю этот запах, как различают знакомый парфюм. И от этого стало по-настоящему страшно.       Касаясь спиной стены, я считал трещины на бетоне. Считал секунды между вопросами, удары и сбитые ножки. И с каждой секундой понимал: всё, что я прятал от него годами, вылезло наружу именно так — в этом подвале, под этим светом, между этими людьми. И его сдавленные крики — это моя расплата. Само его присутствие здесь, его пытка — всё это расплата за один мой самый страшный грех.       Не знаю, когда всё остановилось, сколько прошло времени — пять минут, десять, полчаса? Время в голове встало ещё в момент моего прихода сюда. Его, без сил и почти без сознания, за шкирку подняли с пола, усадили на стул. Даже не сняли мешок. — Не снимай. С ним думается лучше.       В тот момент, глядя на сползающее вниз, хрипящее и скулящее тело, я уже едва мог держать себя на ногах. Я понял, что что-то во мне умерло окончательно. Не вера, не страх. Последняя попытка оправдать себя перед ним. Перед собой оправдываться уже было поздно. Слишком поздно.

***

— Здравствуй, корифей военной службы, — произнёс я с усмешкой, вглядываясь в его изумлённые глаза. Он совсем другой. Не таким я его запомнил год назад, когда видел в последний раз. Много воды утекло с той поры, а я всё помню ту дымную вуаль с запахом шоколада над противоположным балконом своего этажа. Выглаженную милитарную форму. И взгляд исподтишка, холодный и строгий. Будь я совсем идиотом, решил бы, что он пялится на мою мать. — Не думал, что когда-либо увижу тебя снова. И без облачения. Гражданская форма, чёрный рюкзак через плечо. Теперь род его деятельности выдавали только берцы, новые, начищенные до блеска. И взгляд… Нет, не холодный, как раньше, а такой… в народе его называют «хищнический». Он искал кого-то в толпе, очень внимательно, щёлкал фалангами пальцев и что-то шептал одними губами. Как оказалось, он быстро нашёл того, кого искал. Я не знал его намерений, а он не был сильно разговорчив. Какое-то время я пытался гадать по его действиям и жестам, чего он хочет от этих встреч — а их было не две и не три, — но в один день всё разрешилось само собой. Когда рядом со мной не было никого, кто мог бы заподозрить неладное. Как журналисту, мне должно было понять психологию: интервьюер с большим успехом может начистоту поговорить с респондентом только наедине. Однако мне тогда и в голову не могло прийти, во что всё выльется. Переспали мы с ним уже через неделю после нашего знакомства. Чего юлить, не будь я студентом журфака престижнейшего в городе вуза, а простым парнем, что только пережил пубертатный период, я дал бы ему уже и после окончания презентации. Прямо в туалете макдака, куда мы зашли перекусить с ним и моим однокурсником. Такому, как он, так просто не отказывают; да и я не отказал, просто не хотел показаться… легкодоступным.       Я слизнул запёкшуюся кровь с губ и приоткрыл глаза. Делать это было невыносимо больно и тяжело. В тот момент выражение «поднимите мне веки» заиграло для меня новыми красками. Сквозь плотную ткань я различал только единственный источник света в комнате — одинокую лампочку под потолком. Запястья ныли, связанные крепкими узлами в несколько слоёв, я практически перестал чувствовать пальцы. Каждый случайный стук или шорох за дверью заставлял тело дрожать, — неудивительно, впрочем…       Почему я вспомнил о нашей первой встрече именно сейчас?       Неужели это всё? Здесь для меня всё закончится?       За завесой боли и жара я почувствовал жжение на щеках. Слёзы. Слёзы страха и бессилия. Если бы только я взял тогда трубку, перезвонил ему, просто выслушал…       А теперь… Быть может, эти воспоминания будут последним, что останется со мной до моего конца…

***

      Я выскочил за дверь и в два шага добрался до уборной, где меня стошнило.       Господи…       Я видел, как его пытают, и ничего не сделал…       Не остановил их…       Его крики, живые в моей памяти, рвут виски. Это невозможно… невыносимо… Меня снова выворачивает, ещё больше.       Какой же ты дурак… Ты пошёл на этот митинг не работать. Снова.       Ты снова обманул меня — и зачем?       И вдруг, осознавая происшедшее, самостоятельно расставляя все точки над i, точно получив в лоб пулю, выпрямляюсь и, игнорируя уродливое краснолицее отражение в замызганном зеркале, захлопываюсь в свободной кабинке. Слава Богу, я здесь один.       Нет…       Это я обманывал тебя, и только я виноват сейчас в том, что случилось… С несколько лет назад в окне напротив моего я увидел мальчишку: он был низкий и щуплый, совсем юный. В тёплую погоду раз на раз появлялся на балконе квартиры и стоял, глядя на детскую площадку. Я всё удивлялся, как он не мёрзнет, одетый в одну только чёрную борцовку и короткие шорты, стоя на ветру. Тем летом, как по совпадению, я только заступил на государственную службу. Мать была горда, но отчасти жалела меня за нелёгкую судьбу, на что я каждый раз лишь отмахивался с напоминанием, сколько мне пришлось ради этого пережить, сколько и как приходилось работать и добиваться своего места. Я никогда не хвастался кому бы то ни было, однако форму, в которой усердно занимался все эти годы, носил в гордостью всякий раз, как выдавалась возможность: я спал в ней, курил в ней, выходил в ней в магазин и просто на прогулку; по ней — впрочем, и не только — меня узнавали во всём районе, я был здешней звездой, «корифеем» военной службы, образцом для подражания — да каким к чёрту образцом… Мальчишка… Я видел его утром, уходя из дома, и вечером, выходя на балкон перекурить. Он не был заинтересован в знакомствах с соседями — либо был уверен, что всех уже знает, либо не имел надобности о них что-либо узнавать, не знаю. Я встретился с ним примерно год спустя (мои связи не подвели меня), уже студентом престижнейшего вуза, — но он остался всё тем же мальчишкой с ясными голубыми глазами и тонкой фигуркой. Таким я запомнил его в тот день. И если бы я знал… если бы я только знал, что нам предстоит пережить вместе, решился бы я тогда подойти к нему?.. — Здравствуй, корифей военной службы, — сказал он, усмехнувшись так, что я потерял дар речи. — Не думал, что когда-либо увижу тебя снова. И без облачения. Значит, он знал…       Журналист независимого издания — политического издания, одного из них, — и омоновец. Убийственная пара, — вот мы и убились. Оба. — Твоя последняя статья взорвала весь интернет, — усмехнулся я, отмечая его нервный взгляд в экран телефона, разрывавшегося от вибраций. — Ты прочитал? — удивлённым тоном выдал он и поднял на меня глаза, а смартфон бросил в карман сумки. — Нужно иногда чем-то заниматься в перерывах на работе. — Я думал, всё своё свободное время ты проводишь в компании гантелей и сослуживцев — таких же мужланов, как ты, — он рассмеялся и вернулся к еде. — Посмотрите только, однако, на этого мужлана… Кожа да кости; и как тебе только хватает сил не уставать во время всех этих часовых репортажей! С другой стороны стола пустыми чёрными бусинами на меня уставилась насаженная на вилку креветка. Так этот мальчишка выражал свой протест моим словам. — Не хами. Вам же вроде не позволено, в охране-то, м? — Всё можно, если осторожно, — не могу сдержать улыбки при одном взгляде на него, а как что скажет… Да, однозначно, всё можно, если осторожно. Даже подъёбывать своего любовника.       Любовника… Я считал, что готов жизнь за него отдать, пожертвовать всем, что имею…       Да вот вышло с точностью да наоборот.       Я не сказал ему. Три года к ряду врал про частную охранную контору из страха потерять его; узнай он, что уже четыре года я выезжаю в автозаке с толпой таких же, как я, врываюсь с ними в толпы простого, пусть и недовольного народа и ебашу всех дубинкой по хребтам, — узнай он об этом, согласился бы он иметь со мной дело? Я и за него ответить могу. И вот чем всё обернулось… моим самым большим кошмаром: я потерял его.       У меня было всё (и есть до сих пор пока что): солидный оклад с ежемесячными надбавками и премиями, полный социальный пакет, всевозможные льготы, государственная недвижимость в виде хорошей квартиры в элитном районе… Я был в состоянии обеспечить его всем, что он только пожелает. И даже чёртов переезд за границу в магистратуру… Какой же я кретин, не отнёсся к этому вопросу серьёзно…       А теперь…       Я мог бы предупредить его, мог бы защитить, — я же знал, знал, какая чертовщина намечается после суда, сколько наших свезли в центр. Но нет, нет… Трусливый, никчёмный, отвратительный, твердолобый мужлан. Это моя вина, я всё разрушил.       Сигарета дотлевает в пальцах, нет сил курить, даже просто поднести мундштук к губам. И снова тошнит, сука…

***

Сегодня он много слушал и много ел, всё наше свидание говорил в основном я. — Как я живу? Тебе правда интересно? Что ж, в основном бессонно и на собственном попечении. Мальчик взрослый. С утра до вечера на парах, вечером бегаю на подработку в студию, — так, поднабрать самого малейшего опыта и оплатить комнату в коммуналке. Порой хватает на перекусить по дороге в универ и обратно, если хорошо поработаю, хотя стабильный рацион у меня — двухразовый: ужин и то, что от него осталось. Перебиваюсь шоколадными батончиками в перерывах между парами либо печеньем в студии. Сплю мало; бывает, на парах тоже сплю, — ну а что? Работа-пары, работа-пары, где тут спать... Не будет пар, вылетишь с универа. Не будешь работать, негде будет жить, нечего будет есть. Иногда вообще не сплю. Выходные... что такое выходные? Как выходные от работы, я всегда за учёбой, и наоборот. Сплошной день сурка. Сегодня нам повезло с тобой, что я свободен от пар и работы и могу уделить тебе время. Несмотря на то, что он, в отличие от меня, был прочно занят поглощением горячего, совсем скоро, почти сразу же, стоило мне замолчать, я услышал: — Послушай, а если бы тебе предложили перестать заниматься хуйнёй? Представь, что прямо здесь и сейчас, по щелчку пальцев, ты можешь перевернуть свою жизнь. Представь: тебе не придётся больше работать вынужденно, чтобы обеспечивать себя жильём и питанием, ты сможешь полностью посвятить себя учёбе и будущей профессии, а утром просыпаться в большой удобной кровати, не слыша блядских соседей, протрахавшихся всю ночь, и не ругаться, что кто-то по десять тысяч лет моет голову в душевой и тратит горячую воду. Представь, что такая возможность есть, совершенно безвозмездная; от тебя требуется только согласие, — ты бы согласился? — Попахивает пиздежом, — немедленно ответил я. — Представь, что не пиздёж. Да или нет? А он умеет в красное словцо... Мне это нравится. — Конечно согласился бы, что за вопросы! Через секунду к столику подбежал молодой официант и положил на стол расчётницу с хвостом белого чека, светившегося с одного конца. Звон приборов о тарелку и стук опустошённого стакана о стол ознаменовали окончание нашего обеда. Не отрывая от меня взгляда, он вложил в папку несколько купюр, медленно приподнялся и сунул руку в карман, откуда выудил связку ключей. — Ну, тогда удели сегодня время сбору вещей. Не думаю, что их у тебя много. Адрес скину сообщением. Встретимся дома. — Отключи пожарку, — донеслось за дверью. Даже сквозь гул в голове, точно зажатой в тисках, я слышу окружающий мир. — Делай, что я сказал, мать твою.       Вздыхаю с пониманием, что эти муки ещё не окончены.       И оказываюсь прав.       Сколько прошло времени? Минут пятнадцать? Блять…       Только не снова...       Дверь распахнулась с тем же характерным грохотом и скрежетом, и пол содрогнулся под тяжёлыми шагами обутых в берцы ног. Размеренные, как строевая поступь, но неторопливые. И этот скрип… Странно…       Стены словно двинулись вместе с ними, сужая пространство вокруг, запирая меня в нём безо всякой надежды на выживание. Треск колёсика зажигалки, — господи, меня снова будут пытать...       Но…

***

— Я уверен, будь ты сейчас в форме, ты звучал бы убедительнее… — А у тебя, я смотрю, так легко встаёт на мужчин в униформе? Вот почему ты так рвёшься на те митинги, м? Вот придурок… Грубый толчок в стену и такой типичный залом руки за спиной. Но какой чувственный… вот блять… — Если ты не трахнешь меня здесь и сейчас, клянусь!.. Лучше найди своему хорошо подвешенному языку лучшее применение. Ты не на работе. — Ещё слово — и завтрашний репортаж будет вести кто-то другой.       Почему я вспоминаю это именно сейчас? Какая нелепость…       Это было ведь буквально вчера; ещё не начался новый месяц, город сотрясался лишь маломасштабными митингами и протестными акциями. Буквально вчера… всё ещё можно было предотвратить.       Но теперь у меня попросту нет выбора.       Тогда, в подвале… Я поймал его взгляд в тот момент, когда ему дали несколько секунд прийти в себя. Глаза были мутные, красные, слезящиеся, но живые. Как и прежде, несмотря ни на что. Сквозь очки на шлеме он не узнал бы меня ни в жизнь, и я благодарил господа за возможность скрыться и в этот раз.       Как же я отвратителен…       Я знал каждый следующий шаг. Знал, когда будет пауза. Знал, что дальше — либо он начнёт говорить, либо эта пытка просто неумолимо затянется. И понимал, что между нами теперь не просто баррикады, а этот стул, этот мешок, эти верёвки, электрошокеры, полицейские и трое моих коллег — как доказательство того, кем я стал, притворяясь тем, кем никогда не являлся на деле.       Ноги по инерции несут меня туда, в камеру. За меня и без того сделали много работы.       Мешок качнулся — он повернул голову, будто пытался понять, где я. Я знал: он не видит меня, но, возможно, хорошо чувствует. Люди чувствуют присутствие тех, кто им важен, даже сквозь ткань и боль. Он так и не увидел моего лица, не понял, кто под маской. И, может быть, это было единственное, что я сделал для него.       Блять, как же хочется курить…       Он остался сидеть там, мой любимый… Привязанный, в крови и грязи, в мешком вокруг шеи, скорее всего без сознания. Не сломленный до конца, но уже треснувший, потерявший силу и веру в лучшее.       Он не узнает, что случилось страшное. Он не должен узнать. И я об этом позабочусь. Клянусь.

***

      Это что — Harvest?       Несомненно. Этот запах я узнаю из тысячи. Густой терпкий дым и шоколадные нотки.       А ты, я смотрю, пожирнее сотоварищей живёшь — те-то перебиваются всякой дешёвой дрянью, как стервятники и шакалы.       Дай, боже, одного сейчас — мужества этому уроду, что так близко ко мне, что я чувствую его всем своим измученным нутром, как если бы он стиснул моё тело в руках с намерением разломить мне хребет, прикончить меня здесь и сейчас, без пыток и допросов. Я устал. И храни, умоляю, того, кого я смог полюбить в этом жестоком мире. Vale et me ama*, как говорили у нас на факультете.       Рука стиснула мешок на голове. Ну всё, прощайте. Клянусь, я ничего не скажу… Домой я возвращался один, по холоду, шаг за шагом теряющий землю под ногами, с мыслью, как упаду на кровать, в объятия любимого мужчины (если этот хам не отворотит меня от себя собственным язвлением, а это он может, не три дня знакомы), и усну, не сказав ни слова о прошедшем митинге, беспорядках со стороны силовиков, о том омоновце, что просто отпустил меня, — меня, журналиста независимого издания, одного из тех, кого государство боится, как огня… Громко чихнув в висящий на плечах шарф, я остановился у двери в подъезд — и тут же напрягся, услышав знакомый запах сигарет. Терпкий, тяжёлый, с нотками шоколада. Harvest. Быстро приближающиеся шаги коснулись ушей уже после, немного погодя. Когда я начал как будто бы терять над собой контроль. Я замёрз, я так устал… Последним, что я видел, был высокий широкоплечий силуэт в — военной? — форме и шлеме, закрывавшем лицо, взбежавший ко мне по лестнице. Последним, что я услышал, было моё имя. Шёпотом, довольно обеспокоенно. Последним, что я почувствовал — непонятная лёгкость, когда сильные руки в грубых перчатках подхватили меня спереди и оторвали, уже обмякшего, от земли. И запах Harvest'a. Этих чёртовых сигарет. Прямо у лица.

***

Спустя час или около того я вернулся в спальню. Он, должно быть, успел прийти в себя, поскольку, пусть и укутавшийся с носом в одеяло, но сидел, прислонившись плечами и шеей к изголовью кровати в полулежащем состоянии. Когда скрипнула входная дверь, его глаза цвета морозного утра взметнулись на меня. — Ты… — только и выдавил он из себя, тут же замолкая, как не чувствуя сил произнести что-то ещё. Зрелище такое… посредственное. Неприятное. Даже гнетущее. Замёрзший, худой как щепка мальчишка с пустыми и холодными глазами — в одеяльном коконе, до того беззащитный, что и слова не сказать самому… А ведь я говорил тебе, говорил… — Ложись спать. Завтра с тобой поговорим. — Но в ответ он лишь слабо качнул головой. И тут я понял, что хер я куда от него сейчас уйду. Иначе он не уснёт. Во вторую свою попытку я обошёлся без приказного тона: молча оставил на тумбочке полупустую кружку с кофе, разделся наспех и, увлекая его за собой, нырнул под одеяло, попутно вырубая ночник. — Где твоё пальто? — вдруг прошептало одеяло, и я ощутил, как замерло всё вокруг. — В химчистке, — отвечаю и кутаю его плотнее. Что это за вопросы такие? Спи давай, малолетний мятежник… — Ты всего-то на три года старше меня, знаешь ли… Блять. Вслух сказал, видимо. Хотя кто его разберёт — про пальто я ему не говорил, да и как он увидел бы в таком состоянии… Но что-то мне подсказывает, что он снова становится собой. И это, тем не менее, радует.

***

      Мешок сорвали не сразу. Сперва движение руки в кожаной перчатке было плавным, точно меня с издёвкой погладили по голове. Инстинктивно я качнул шеей влево, уходя от ладони, и кашлянул в грубую ткань, обжигавшую лицо. Меня воротило от запаха сигарет, что медленно, но концентрированно распространялся вокруг меня. Мощный высокий силуэт передо мной не торопился с дальнейшими действиями и никак не отреагировал ни на мой жест, ни на кровавый кашель.       Что с тобой не так?.. — Не кури в моём присутствии, чудовище. Просил уже десять тысяч раз. Он даже не обернулся на меня, не сказал ни слова, а лишь дымно выдохнул, окутав лицо серым мутным облаком. Кобель похотливый — лишь бы потрахаться; какое там дело до того, чтобы хоть немного прислушаться к мнению партнёра и подумать об обоюдном комфорте! — Однажды, клянусь, я запрещу тебе курить в квартире, слышишь меня? — В моей же квартире? — наконец ответ в сопровождении едкой ухмылки. И не поспоришь ведь… Мундштук выпал их его мозолистых пальцев в пепельницу, которую я почистил вот накануне, но теперь — заново полную пепла. — Всё, что ты можешь мне тут предложить — это продинамить меня в постели и подать на развод. — Мы не в браке, если ты подзабыл. — Ненадолго, — снова ухмыляется, оборачиваясь на меня через плечо и отодвигая край одеяла, чтобы залезть в тепло. — Но только если ты захочешь. Ребро пальца касается моего подбородка и смазанно проводит по щеке до мочки уха. ловлю и убираю его руку от лица. — Хочу, чтобы ты избавился от привычки курить со мной в одном помещении! — отвечаю резко, фырча, и ложусь лицом к стене, чтобы наконец заснуть. — Идиот… Твердолобый мужлан… Если продолжишь так вести себя со мной, то даже не надейся на моё согласие. — Взаимно, дорогой. — От него разит табаком; чувствую, что готов вот-вот задохнуться. Его крепкая, сильная рука обнимает меня со спины, притягивая к себе, — и я вдруг понимаю, что никуда не денусь… Идиот…       Выныривая из воспоминаний, в тусклом свете я различил силуэт лица. На омоновце не было шлема, он аккуратно покоился в левой руке, в то время как правая всё была занята дотлевавшей сигаретой. И когда меня успело вырубить…       Я сделал глоток воздуха — и вдруг почувствовал, как земля уходит из-под ног. Не сказал бы, что до этого твёрдо её ощущал, а уж после пыток и подавно, но… Сначала я этого не понял, либо это сознание просто вытеснило ту важную ассоциацию. Среди тяжёлого запаха дыма и остаточного испарения перегретой проводки тонким, едва различимым флёром растекались нотки человеческой кожи. Боже, нет…       Этого просто не может быть! Нет, НЕТ!       Сомнения продлились недолго, к несчастью. Человек всё понял без слов. Ладонь обхватила мешок, не задев волос, не причинив боли, и в мутном свете я наконец встретился с ним глазами.

***

— ТЫ?!       Я стоял молча, не в силах выдавить из себя ни слова. В его глазах за считанные секунды я различил пять стадий принятия. Но есть нюанс — обычно последним в этом списке значится «смирение»; увы, это не наш случай. Пламя гнева и негодования охватило его полностью быстрее пожара, свирепствующего в подземном резервуаре, полном топливных баков. И этого пламени, этого взрыва в моменте я боялся больше смерти.       Смерть была в его взгляде. В своём натуральном обличии.       Горящие гневом голубые глаза. Контраст цветов и состояний. Если в природе две противоположные стихии сжирают друг друга подобно заклятым врагам, прямо перед моими глазами они точно объединились ради победы над общим недругом.       Кажется, только теперь я понял, почему таким, как он, боятся недобросовестные политические деятели. Устоять перед этим взглядом, сочетающим в себе несочетаемое самим мирозданием, невозможно без внутренней тряски. И эта тряска колошматила меня сейчас вовсю.       Ни сдвинуться, ни открыть рот, ни успокоиться.       Это первородный страх, в случае которого инстинкт самосохранения работает с полным размахом. Но я, парализованный взглядом и тишиной, звеневшей в ушах подобно огромным колоколам, не мог даже свободно вдохнуть, не то что отойти в сторону. Подальше от него, подальше от его глаз.       Оказавшись в бесконтрольной ситуации, как загнанный в ловушку зверь, чувствую, как взгляд мой начал стекленеть от наплыва слёз. Потому что мне до сих пор кажется, что самое страшное в той пытке было не электричество, не серия размашистых ударов. А то, что я знал.       Даже если бы он видел меня, знал, что я рядом, я всё равно, скорее всего, остался бы у стены.       Любовь моя… прошу… — Folge mir ins Pa-ara-adi-i-ies und ich zeig' dir wi-ie man fli-iegt… Руки, повисшие на моих плечах, плавно, в такт словам, тихо напевавшимся с естественным немецким акцентом мне на ухо, раскачивали меня из стороны в сторону. Обожаю тебя… Я отложил газету в сторону и взял его ладони в свои. Такие тонкие, изящные. — Der Weg zum Paradies ist dornig, voller Leiden und Entbehren. — Чувствую его улыбку около щеки. — Das weiß ich.** С выжидающим молчанием смотрит мне в затылок, — этот взгляд я чувствую всем своим нутром. Наконец, нарушая неловкую паузу, коротко смеюсь и выдаю: — Что? Милый, это всё, что я знаю на немецком. — Ему не впервые слышать это от меня, и это правда, но каждый раз он заново удивляется такому замечанию. Судя по его дыханию, он удивился и теперь. Даже разочаровался. — Дурень, — слышу за спиной и тут же ловлю его рукой за талию, чтобы посадить себе на колени и посмотреть, на что же это он так обиделся. — Я не затем к тебе пришёл, чтобы в очередной раз услышать, что ты знаешь, а что нет. А просто рядом постоять с мужчиной, которого люблю. Сам знаешь, как нечасто совпадают наши выходные, и мы всё равно сидим порознь в разных комнатах вместо того, чтобы, как нормальные люди, хоть полдня провести вдвоём. А тут ещё и… Он не закончил. Просто махнул рукой в сторону и отвёл взгляд к окну. Но я понял, что он имел в виду под этим «а тут ещё и», — сложно не понять. — Ну что ты хочешь? Что, м? — смазанно глажу покрасневшую от открытого негодования щёку. Молчит. Теряюсь в догадках. Кино, ресторан? Опера, которую я ненавижу, но хожу с ним пару раз в месяц? Организовать на коленке поход в музей, который мне тоже не сдался? Проходили десять тысяч раз за три года. — Куда бы сходил ты? — спрашивает он, останавливая мою руку, и внимательно смотрит в глаза. Снова теряюсь. Что ж, одно радует — никакого театра нам сегодня не светит… — Тир. Распечатаем портреты наших завистников, повесим как мишени и будем дробить их ебала в мелкую крошку. Выиграю тебе огромного розового медведя и… — не успеваю договорить, замечаю, как поползла вверх его тонкая бровь, и начинаю смеяться. Но он отвечает другое. — А если боулинг? Да, точно, хочу в боулинг. Накидаться и уделать тебя, как пацана. — «Да? Алло? Вызывайте подкрепление, срочно нужны три литра пива. Да, светлого нефильтрованного, самого лучшего», — парирую я на его выражение «накидаться». — Пацаном, милый мой, здесь явно буду не я.

***

— Любовь моя… прошу…       Так мне не казалось всё это время. Сидя здесь, в этом самом подвале, на табуретке с выбитыми ножками, а после и лёжа на холодном грязном полу, я чувствовал, что тут что-то не чисто. Его молчание. Я знал его слишком хорошо, чтобы ошибаться. Просто не мог допустить и мысли… Не мог в это поверить…       И вот пазл сложился. Я знаю ритм его дыхания. Я засыпал под него, я жил рядом три года и думал, что знаю, кто он такой. Я знаю его запах — мой сорт наркотика, тёплый и успокаивающий. Я знаю, как скрипит подошва его берцев — он всегда переносит вес на правую ногу, когда останавливается. Я знаю, как меняется воздух вокруг в моменты его напряжения — точно появляется лишняя плотность. — Ублюдок! — Хочется выхаркнуть на него это слово вместе с той кровью, что выбили из меня его напарники. Так в комиксах чудовища плюются кислотой, разъедающей кожу к чёртовой матери.       Я ждал, я надеялся на чудо, я цеплялся за это ожидание. Я молил Бога о твоём приходе, о спасении из этого ада!       И вот ты здесь.       Ты был здесь всё это время. И ни черта не сделал, чтобы их остановить!       Один шаг. Одно слово. Хоть что-то!       Ничего. НИЧЕГО!       Ты такой же, как они.       Сквозь слёзы рассматриваю его силуэт. Вот он, как на ладони. Массивные мозолистые руки в кожаных перчатках. От них пахнет дымом электрошокера; вот дерьмо, теперь этот запах перебивает даже его дрянные сигареты.       Сколько людей погибло в этих руках? Сколько костей он сломал, «выполняя свой долг»? Эти руки могли бы и меня задушить по-настоящему, да просто переломить пополам; позвоночник, шея — какая разница? Что мешало ему, если он знал, что я… что я… Тем более, что я жил с ним, а он трахал меня каждую ночь?!       Его руки творили чудеса со мной, — но вот что они делают на самом деле… вот каково их истинное предназначение…       Опускаю глаза на его грязную обувь в подтаявшем на подошвах снегу. Эти берцы его любимые, он так тщательно отмывал их каждый вечер, — от грязи и крови? Хотел смыть с них собственный позор, окроплённый слезами сотен, тысяч людей? Сначала люди погибали под ударами его ног, хрипели от боли, харкали кровью и корчились на ледяном, заснеженном асфальте, а потом я стонал под ним, как последняя сука…       Урод…       Неожиданно для себя, вскинув глаза выше, замечаю вторую хорошо знакомую мне вещь его гардероба. Ремень — несомненно его, все трещины на нём я знаю наизусть. И эта поистёршаяся буква «H» на массивной металлической бляхе.       О господи… — Я обещал, что выпорю тебя? Отвечай, да или нет? — Обещал… — Так чего же ты боишься? Чего жмёшься к стенке? Ведь ты знал, на что идёшь и что тебе за это будет. Знал или нет? — Треск удара кожаной полоски о ладонь режет слух. — Знал… Не надо, прошу… — Не надо? Да что ты?       Люблю сильных и властных мужчин. Такая развлекуха им не подчиняться, — а потом получать за это ремнём по заднице. Да даже если и не по заднице.       Но сейчас передо мной стоит совсем не такой мужчина. Этому уроду хочется как следует набить ебало. — Какого хрена тебе здесь надо? Иди трахай кого попало, и чтобы глаза мои тебя не видели здесь. — Я пришёл… — Пошёл на хуй. — Резко обрываю его и хочу закрыть дверь, когда он встаёт в промежь, упираясь огромным плечом в дверной косяк. — Я сказал, пошёл на хуй! — Единственным из нас, кто пойдёт сегодня пойдёт по назначению, будешь ты, и этот хуй будет моим. — Мудак! Кобель вонючий! Этот человек работает в частной охранной конторе, мне с ним не тягаться. Однако стоять на своём я буду до конца. Ишь, моду взял — ещё и на работу ко мне пришёл! — Пошёл на хуй, пока я не вызвал охрану! — Остановись и просто выслушай меня. — Я больше повторять не стану! — А ну перестань истерить! Делаю резкий шаг в направлении кнопки вызова охраны. Второй. Третий. Замираю ладонью на красной кнопке, а затем — и всем телом, глотая скопившуюся внутри обиду. Только попробуй приблизиться… Измена… В наших реалиях тебе кажется, что либо с тобой этого уж точно не случится, либо ты уж точно всегда морально к этому готов. Да вот чёрта с два!.. — Дай мне одну минуту, позволь просто объяснить, и ты сам всё поймёшь. Даже не открою глаз. Не потянусь вытереть мокрые щёки. Один хер, он либо прочитает моё согласие, либо забьёт хер и всё равно будет настаивать на своём. — Как ты можешь воспринимать на свою сторону то, что было вне наших отношений? Мы расстались тогда с большим скандалом, и… — «… и я решил расслабиться, трахнув первого, кто попался под руку»? — Надеюсь, по глазам достаточно понятно, что я в гневе. — Доро… — Закрой рот и давай по существу. — Это было давно! Год прошёл с того случая, год! — срывается на крик, но тут же — удивительно — успокаивается. Слышу долгий выдох где-то над собой. — Это был — и будет — единственный случай. — Не забудь рассказать о нём своей новой шлюхе. — Что ты несёшь? Я же лю… — Просто заткнись и уходи. — Не понимаю, что пальцы смежились на коробке с кнопкой вызова в попытке поцарапать её; закрываю нижнюю половину лица мокрой от слёз ладонью и припадаю плечом к углу. — Уходи… видеть тебя не могу… Зачем ты пришёл… Господи-прости, какая же ты дрянь… Как можно… Сразу после расставания трахнуться на стороне, потом вернуться ко мне, — а теперь так спокойно мне об этом сообщить спустя столько времени… — Ты просто подумай, как ты дорог мне, как я доверяю тебе, что решил сам сознаться тебе во всём! Я ничего не скрываю от тебя, у меня в мыслях никогда не было тебе врать. — Уходи, — голос тихо шелестит, перемежаясь со скрипучими всхлипами, — вон, сейчас же! И вот я уже на полу, зарёванный как брошенная восьмиклассница. Жмусь в угол, пряча глаза. Урод… Ненавижу!.. Как ты посмел так поступить со мной… За что?.. — Идём домой, пожалуйста. Слышишь меня? Дорогой? — Лучше бы тебе закрыть свой рот здесь и сейчас. Как жаль, что нет уже сил подняться, чтобы таки вызвать охрану… — Я люблю тебя и только тебя. И чёрта с два я оставлю тебя здесь одного. Идиот… Какой же ты идиот… — Прости меня.       Что, блять, ты сейчас сказал?!       Прости нахуй?!       Горло жгло от невысказанных слов. Их было море, обидных, гневных, бранных. Мне хотелось орать во весь голос, не заботясь о том, что кто-то услышит и придëт добить меня с концами. Пусть, убивайте! Какой смысл мне теперь жить, если человек, которого я считал самым близким, ради которого я рисковал жизнью, оказался на другой стороне баррикад?!       Господи, да как же я допустил такое? За что?! — Ненавижу!.. Ненавижу тебя!       Бесполезно.       Всё кончено. Он не спасёт меня. Он здесь, чтобы убить меня.       Глаза — в пол, свободная рука — за спину. Вот дрянь, вот же дрянь!..       Умереть от рук любимого человека... Как иронично и тупо... Не такой я представлял себе конец своей жизни. Я хотел быть с ним до конца, создать семью, жить вопреки всему и всем, — и что я получил?       Мне не выбраться.       Сука. — Я люблю тебя. Прости.       И когда наши взгляды снова встречаются, в этот последний момент, когда взгляд его блядских стеклянных глаз, в которых я тонул три года к ряду, прожигает моё тело насквозь, а я, давясь комом в горле, молчу, сидя перед ним, связанный и обессилевший, всё вокруг пожирает тьма.