Бусины из битого нефрита

Всю ночь шёл сильный снегопад, и внутренний дворик был невероятно белым: карниз, перила, клумбы, газон и даже верёвка, на которой сушат одежду, стали белого цвета. В комнате, под одеялом в обнимку лежали два человека: грелись и вдыхали запах сосны и жасмина. Дин Ханьбай всегда спал, широко раскинув руки и ноги, и редко кого-либо обнимал. Но сейчас его объятия были полны тепла. Он медленно раскрыл глаза и сперва увидел морозный узор на окне, а когда опустил взгляд — спящего Цзи Шенью. В уголках закрытых глаз остались белёсые следы высохших слёз. Дин Ханьбай потянулся убрать их. Толстые мозоли мешали, отчего младший проснулся. — Доброе утро, — хрипло проговорил Дин Ханьбай. — Как бы ты это описал? «Через сто лет можно вместе сесть в лодку, а через тысячу можно и на одной подушке спать»*. Китайская идиома, означающая доверие. Ум Цзи Шенью постепенно прояснялся, и, прежде чем покраснеть от лежания вместе в одной кровати, он рассердился из-за оставшегося запаха духов. Парень резко повернулся спиной к старшему и отрезал: — Ты сволочь, ясно? У Дин Ханьбая что в уме, то и на языке: — Чтобы как следует взбудоражить твоё каменное сердце, мне пришлось щедро нанести на кожу духи. Так разве я не умная и смелая сволочь? — Он прижался к Шенью и положил руку ему на живот. Там стало так горячо, будто касался не через пижаму, а голой кожи. Понемногу поднимаясь ладонью вверх, Ханьбай добрался до груди Шенью и остановился. Изо всех сил прижал его к себе, отчего младший глухо застонал. — Чжэньчжу, твоё сердце бьётся так быстро, — сказал он. Цзи Шенью, слегка приоткрыв рот, находился в объятиях Дин Ханьбая, они вместе лежали под одним одеялом. Снаружи царствовали холод и стужа, но его тело покрылось потом, а сердце с каждым разом колотилось всё быстрее, как будто Дин Ханьбай пронзил его плоть. Юноша не выдержал этого: — Шигэ... Его дёрнули за плечи и перевернули, положив на грудь Дин Ханьбая. Цзи Шенью прикоснулся рукой к щеке любимого и спросил: — Те перчатки, что дала мне тётя, первоначально должны были быть твоими, верно? Дин Ханьбай, не отвечая, задал встречный вопрос: — От кого ты это услышал? Тётя самолично рассказала тебе? Цзи Шенью признался, что узнал от Цзян Тингена, и Дин Ханьбай тут же его отругал: — Ты каждый день проводишь вместе с этим идиотом и веришь всему, что он говорит. А если когда-нибудь он скажет подарить ему подвеску с янтарём, ты преподнесёшь её обеими руками? Цзи Шенью не сказал ни слова, просто молча смотрел на собеседника. Так или иначе, из-за столь громкого крика Дин Ханьбай почувствовал себя виноватым. Он никогда не был робким, поэтому заставил себя поднять глаза на младшего и пошёл на компромисс: — Тебе должно быть всё равно, кому она их хотела отдать. Раз уж дала тебе, то и носи с удовольствием. — Это ты попросил тётю подарить мне? — продолжил докапываться до истины Цзи Шенью. Дин Ханьбай потерпел поражение, ему ничего не оставалось, кроме как слегка кивнуть в подтверждение. — Ты тогда сказал, что увидел во сне учителя Цзи, вот я и попросил тётю утешить тебя, — он так сожалел, что его внутренности позеленели. — Я давно понял, что сам себе ставил палки в колёса. Они долго разговаривали, прижавшись друг к другу, а потом молча лежали. Внезапно во дворе раздались звуки шагов, уверенных и быстрых, — это был Дин Яншоу. Дин Ханьбай ещё не успел отреагировать, как Цзи Шенью уже в ужасе сбежал из его объятий. Он был крайне растерян и до смерти испугался. В этот момент Ханьбай полностью понимал тревогу товарища, ведь он безрассудно просил его об отношениях, но это могло поставить младшего перед дилеммой: верность партнёру или сыновняя почтительность. — Не спать, вставайте и убирайте снег! — крикнул Дин Яншоу. Цзи Шенью поспешно ответил, переоделся в другую одежду, подбежал к двери, чтобы послушать, и, только когда Дин Яншоу ушёл, вздохнул с облегчением. Дин Ханьбай неспешно вышел наружу и произнёс: — Мой папа разок пришёл, а ты уже так испугался. Не проводи больше черту между нами, когда он снова придёт. — Шигэ, ты мне не доверяешь? — спросил Цзи Шенью. — Я хочу, чтобы ты понял: пусть даже ты проявляешь заботу и доброту к десяткам миллионов людей, но только я для тебя самый важный и тот, кого нельзя подвести. Кругом было белым-бело. Они подмели двор и слепили снеговика, использовав агаты для носа и глаз. Затем пошли в лавку, по дороге играя в снежки, и в итоге промочили всю обувь. Лавки «Резьба по нефриту» день ото дня процветали, все приходили сюда из-за тех двух печатей. Резьба по драгоценным камням всегда относилась к ремесленным наукам, но сейчас это взбудоражило антикварный бизнес. Дин Ханьбай без перерыва обслуживал посетителей до полудня, его горло охрипло. Он выпил чаю, стоявшего на прилавке, поглядел в глаза Цзи Шенью, и его усталость сменилась нежностью. — Шигэ, почему люди, даже зная, что вещи — подделка, всё ещё набрасываются на них со всех сторон? Не из-за нашего же высокого мастерства? — Если ты являешься знатоком в подделках, то обязательно должен разбираться в их классификации. Оригинальные неповреждённые изделия трудно найти, а высококачественные подделки, пусть они и несколько ниже статусом, также являются хорошими вещами, которые привлекают людей. Среди первоклассных подделок тоже есть разные категории. Нефрит пользуется самым большим спросом. Хорошие камни будут только дорожать, а стоимость материалов сама по себе определяет базовую стоимость вещи. Первоначально лавки «Резьба по нефриту» занимались лишь вырезанием новых изделий, но как люди, покупающие изделия ручной работы для коллекции, могут сравниться с людьми, коллекционирующими антиквариат? Начав с печатей, Дин Ханьбай хотел расширяться в этом направлении, привлекая внимание любителей антиквариата к вещам из лавки «Резьба по нефриту». Конечно же, присутствовала и доля эгоизма: бизнес всё-таки. Помимо накопления денег, можно завязать нужные знакомства для дальнейшего развития. Цзи Шенью понял это и снова задал вопрос: — Ты думал об этом перед поездкой в Байрин-Юци? Дин Ханьбай сказал: — Мгм, — а затем добавил: — Скажи, почему я захотел лично выбирать камни, чтобы открыть путь в будущее? — Это называется «бросить кирпич, а получить взамен яшму»*, лучшее находится впереди. Значение идиомы: изложить своё мнение с целью инициировать обсуждение; положить начало, дать толчок. Тот, кто понимал его, сказал всё правильно — Дин Ханьбай остался очень доволен. После он потащил Цзи Шенью в мастерскую, где приступил к работе, а заодно помогал товарищу с домашним заданием. Ситуация в первом магазине настолько улучшилась, что Дин Яншоу каждый день получал нагоняй от Цзян Шулиу, потому что домашние хлопоты теперь начинались слишком рано. Однажды утром все собрались за столом и завтракали кашей из риса и бобов. Дин Ханьбай открыл рот: — Сейчас бизнес идёт хорошо, и всё это благодаря одному человеку. Есть ли какие-нибудь возражения? — Он наклонил голову и стукнул ногой рядом сидящего человека. — А что касается тебя, то думай не только о еде. Цзи Шенью, услышав это, поднял взгляд. Юноша был немного смущён при виде такого количества людей за столом. Он на самом деле не осмеливался приписывать себе чужие заслуги. Честно и открыто использовать тот навык уже было огромнейшим удовольствием. Дин Ханьбай опустил руку, достал из кармана красный конверт*, плотный и твёрдый, и сказал: — Как раз конец года, так что вот твоя награда вместе с подарком на Новый год. В Китае принято дарить деньги в красном конверте. Сейчас большинство китайцев на праздники дарят только деньги. Никто не возражал, а Цзян Тинген восхищённо поглядывал на Цзи Шенью. Цзи Шенью бросил взгляд на конверт — толстый, набитый стоюаневыми купюрами. Его так грациозно передавали, что хотелось сразу же закупиться на эти деньги. Он поблагодарил и сказал: — Как раз два новых изделия уже почти готовы, поэтому мы в расчёте. — С кем это ты «в расчёте»? Кроме бизнеса, теперь никаких отношений нет? — спросил Дин Ханьбай. Эта неожиданная издёвка привела к тому, что остальные пришли в замешательство. Дин Эрхе поспешил сгладить обстановку: — Наши соученики такие бездушные. — Верно, я такой человек, который не нравится окружающим. Уверен, что и семье моей второй половинки я тоже не понравлюсь. Всё тело Цзи Шенью задрожало от страха, он тут же под столом ухватился за одежду Дин Ханьбая, перехватив его взгляд. Шутки, подтрунивания, неподобающее поведение... да он же создаёт себе неприятности, заигрывая с ним перед всей семьёй. Эта каша из риса и бобов была такой потрясающей на вкус, что Цзи Шенью ел, не различая семян лотоса и лонгана. После того, как все разошлись, Цзян Тинген уговорил Цзи Шенью пойти купить одежду на Новый год. Он посмотрел на Дин Ханьбая, встал рядом с ним и спросил: — Шигэ, ты тоже пойдёшь? — У меня встреча, так что я не составлю вам компанию, — перед тем как уйти, он ещё раз напомнил: — Не позволяй Цзян Тингену тратить твои карманные деньги, этот парнишка очень жадный. В этот момент появилась Цзян Цайвэй и захотела пойти вместе с двумя мальчишками. Дин Ханьбай тут же состроил недовольную гримасу и рассердился: почему молодая незамужняя женщина не зовёт своих собственных друзей и целый день собирается возиться с этими парнями? Он нагло уволок за собой Цзян Цайвэй и вручил её Шан Миньжу. Будь его воля, отдал бы Цзян Цайвэй замуж. Улицы пестрели фонарями и вымпелами. Цзи Шенью с Цзян Тингеном бродили по универмагу вместе с присоединившимся к ним Дин Кейю. Они оба без умолку произносили «шигэ», вымогая у Дин Кейю покупки: то одно, то другое. В итоге тот, ободранный до нитки, взял кошелёк и пошёл искать свою девушку. Цзян Тинген, не имеющий собственного мнения, сказал: — Я хочу купить куртку-авиатор, какую носит мой старший брат. — На тебе она будет смотреться не так красиво, как на шигэ, купи другую. Цзян Тинген сердито произнёс: — Чем я хуже? Сестрица Минь сказала, что я красивее старшего брата, — закончив говорить, он захлопнул рот, словно раскрыл какой-то важный секрет. Цзи Шенью без задней мысли спросил: — Сестрица Минь давно не приходила к нам домой, так когда она сказала тебе это? Цзян Тинген смущённо проговорил: — Она сказала это на мой двенадцатый день рождения, разве это не считается? Кроме того, хоть шигэ и старший сын семьи, к тому же обладает талантом, но я всё же единственный ребёнок в моей семье... Я... я куплю куртку! Они вдвоём развлекались и гуляли по универмагу. Цзи Шенью всё время был с пустыми руками, однако Цзян Тинген походил на шопоголика. Потом, измождённые, с болью в ногах, они ещё зашли в ресторан, посмотрели фильм и получили бесплатную жвачку. Позже Цзи Шенью купил подарки для Дин Яншоу и Цзян Шулиу. Ещё он хотел купить для Дин Ханьбая, но никак не мог определиться. — Хм, у старшего брата все вещи хорошие. Возможно, он не обратит внимания на то, что купишь ты, — разглагольствовал Цзян Тинген. — Я хочу купить ему костюм, что ты об этом думаешь? Цзян Тинген опешил: — Брат любит только рубашки, никогда не видел его в костюме. Цзи Шенью подумал: сейчас не носит, а в будущем нужно будет общаться с людьми и придётся надевать. И когда через некоторое время он откроет торговый центр антиквариата, то, чтобы показаться на люди, у него должно быть два костюма. В итоге Шенью своевольно совершил эту покупку, ещё решил взять галстук, а после заприметил на прилавке пёстрые украшения и захотел добавить к своим приобретениям запонки. Позолоченные, посеребрённые... он скривился, чувствуя, что сам непременно сделает красивее. Цзи Шенью всё думал, из чего их сделать? Драгоценные камни, белый нефрит? Пейзаж за автобусным окном изменился, и парень, опираясь на стекло, застыл. Спустя долгое время он решил — да, точно! — сделать из жемчужин. Цзи Шенью переживал: есть ли у него и Дин Ханьбая будущее, как далеко они смогут зайти? Неизвестно. Но пока есть время и всё хорошо, он сделает всё, что может. Он хотел подарить жемчужные запонки. Шенью предположил, что у старшего будет лишь одна пара этих украшений, и если отдать их ему, то когда-нибудь Дин Ханьбай обязательно наденет запонки; и тогда, каким бы ни был финал, у него не останется сожалений. Снег на улице Шаэр пока ещё не растаял, было мокро. На дверях дома семьи Дин уже висел плакат с надписью «Счастье»*, придавая особую, праздничную атмосферу. Китайцы в преддверии Нового года украшают свои дома, вешая надписи с иероглифом 福, что означает «счастье». Вся семья собралась в гостиной. Цзи Шенью, закончив мыться, пришёл отдать подарки Дин Яншоу и Цзян Шулиу, Цзян Тинген восторженно стоял перед телевизором, демонстрируя свою новую куртку. — Тётя, кто красивее выглядит в этой одежде: я или старший брат? — спросил он. — Ты красив, как и твой отец в молодости, — ответила Цзян Шулиу. Однако Цзян Тингену хотелось, чтобы похвалили именно его, и он спросил Дин Яншоу, который читал вечернюю газету, но тот только отрывисто хмыкнул. Цзи Шенью пристроился в сторонке, щёлкал семечки и ел вяленые сливы, неотрывно глазея на происходящее. «Как хорошо», — подумал он. Цзян Шулиу задала ему вопрос: — Шенью, ты только нам купил подарки и ничего не взял для себя? — Он купил старшему брату костюм и галстук, всё это стоило чрезмерно дорого, вот и потратил все деньги, — прокомментировал Цзян Тинген. Цзи Шенью невольно выпрямил спину и мгновенно напрягся: самая малость могла взбудоражить его хрупкие нервы. — Шигэ очень заботится обо мне, поэтому я захотел отблагодарить его, — поспешил он объяснить. — Дешёвый ему бы точно не понравился, поэтому выбрал дорогой. К счастью, эти двое ничего не сказали, лишь переживали, что он потратил все деньги, и только. Дин Яншоу встряхнул газетой и проворчал: — Этот транжира с утра до вечера где-то шляется, чем он там занят? Цзи Шенью тоже не знал этого. Снаружи было так темно, ни зги не видно, оставалось только навострить уши, чтобы услышать звуки автомобиля. Они все собрались вместе, чтобы поболтать и посмотреть боевик. Внезапно около десяти вечера зазвонил телефон. Дин Яншоу ответил: — Алло? Я. Что... Главный военный госпиталь? — Он положил трубку и потянул за собой Цзян Шулиу. — Ханьбай попал в аварию и сейчас находится в больнице... Не успел он договорить, как вдруг прямо на их глазах Шенью резко подскочил и взволнованно устремился наружу. По сравнению с родителями, он отреагировал куда более бурно. У Цзи Шенью сердце будто огнём пылало. На бешеной скорости он влетел в маленький двор, натянул куртку, под которой осталась домашняя одежда, выскочил за ворота и помчался прямиком к началу улицы. Когда он сел в пойманную машину, язык у него заплетался. Он хлопал по спинке сиденья, желая поскорей попасть в больницу. Цзи Шенью мчался напролом по больничной территории, не в силах терпеть и минуты. Выйдя из машины, он бежал всю дорогу. Позвонил врач — значит ли это, что Дин Ханьбай серьёзно ранен? Опасно ли это для жизни и насколько болезненно? Он сильно волновался и не мог перестать думать об этом. Ворвавшись в отделение неотложной помощи, Шенью растерялся: пациенты с сильным жаром, с аллергией, с до крови разбитыми головами, стоны и плач... Он не мог найти Дин Ханьбая, хватался за каждого доктора и медсестру, чтобы спросить, но никто не знал, где находится человек, которого он искал: «Не в неотложке, вам надо в амбулаторию...» Цзи Шенью кивнул и устремился в амбулаторный корпус. Проверяя каждое место, он едва не столкнулся с медсестрой, после чего был сильно отруган. Он безостановочно извинялся, а потом прислонился к стене коридора, выбившись из сил. Где, в конце концов, Дин Ханьбай? И что всё-таки с ним случилось? Ему следовало выслушать объяснения Дин Яншоу, прежде чем прийти сюда, и не носиться, словно курица без головы. Но он не мог ждать: услышав об этом, он до смерти испугался. Цзи Шенью весь вспотел, однако вновь собрался с силами, чтобы продолжить поиски. И вдруг, повернувшись, увидел в конце коридора человека, которого хотел отыскать. На плечи Дин Ханьбая была накинута куртка, лоб закрывала повязка, он опирался плечом о стену — несчастный, но статный. Когда Цзи Шенью подбежал к нему, он спокойно спросил: — Чего ты суетишься? Цзи Шенью, не в силах ответить, крепко обнял его, икая от беспокойства. Дин Ханьбай оттолкнул его, а он снова подошёл, и так повторилось несколько раз. Цзи Шенью был опечален и смущён его отталкиваниями, он схватился за куртку и принялся дёргать за неё. — Ты беспокоился обо мне? — спросил Дин Ханьбай. Цзи Шенью непрерывно кивал головой: да, он беспокоился. Раньше он знал только, что ему не всё равно, сейчас же точно понимал, насколько не всё равно. Из другого конца коридора подоспели Дин Яншоу с Цзян Шулиу, и Дин Ханьбай произнёс: — Родители пришли. Но Цзи Шенью мог смотреть только на него: — Шигэ, я целый день мечтал, чтобы у нас с тобой всё было хорошо, хоть и не уверен, как долго это продлится. Я боюсь расстроить учителя, боюсь, что другие будут порицать. Но сейчас я хочу до скончания веков быть с тобой. И пусть мне всё ещё страшно, но больше всего я боюсь, что ты покинешь меня... Его учитель и тётя как раз подошли к ним, когда он чётко закончил говорить последние слова. Он не был глуп: Дин Ханьбай много раз вынуждал его признать свои чувства, и Шенью ясно понимал, что сложно найти баланс между преданностью любимому человеку и сыновней почтительностью, а теперь ему только и оставалось, что выбрать наиболее важное из этого. Дин Ханьбай обнял Цзи Шенью. У него действительно тёмное сердце: он готов множество раз получать раны в авариях, лишь бы любимый человек снова обнял его, переживал за него. Цзи Шенью дрожал, обвивая руками его талию, и возмущался, уткнувшись в его шею. Обвинял его в неаккуратном вождении, но всё равно продолжал волноваться за него. Они оба молча обнимались, пока Дин Яншоу и Цзян Шулиу не оказались прямо перед ними. Когда они оторвались друг от друга, никто из них уже не суетился, оба спокойно стояли перед родителями. Вернувшись домой, раненый Дин Ханьбай вошёл в свою комнату, где на кровати лежал новенький костюм. Цзи Шенью последовал за ним, закрыл дверь, налил воды, застелил постель и накрыл старшего одеялом. Он долго в смущении стоял у кровати, затем всё-таки снял куртку и залез под одеяло. Он пристально смотрел на лоб Дин Ханьбая, тревожась за него. — Ты даже не удосужился переодеться, так и вышел в пижаме? — спросил Дин Ханьбай. Цзи Шенью кивнул и наклонился, чтобы обнять его за шею. — Шигэ, — он знал, что труслив. Когда он был с Дин Ханьбаем, малейшее беспокойство заставляло его дрожать. Но только сегодня вечером он понял, что те страхи были слишком незначительными. — Цзи Шенью... — внезапно позвал его Дин Ханьбай. — Я стоял у перил и видел, как ты ищешь меня. После ложной тревоги Шенью устало выдохнул: — Больше не пугай меня. — Не получится, потому что ты любишь меня. Он крепко обнял Цзи Шенью и прижал к себе. Пользуясь тем, что свет был слабым, Ханьбай опустил голову и поцеловал младшего. Эти бледные щёки, эти покрасневшие глаза, — каждая частичка лица была поцелована им. Цзи Шенью немного растерялся, стянул рубашку Дин Ханьбая и увидел, что кожа была гладкая и чистая, без единой царапины... — Как произошла авария? — спросил он. — Врезался в фонарный столб... — невнятно ответил Дин Ханьбай. Цзи Шенью немедленно бросился прочь от него. Двадцатилетний хрыч в самом деле хитрец! Он не мог вырваться, руки Дин Ханьбая были словно гора Тайшань, как Статуя Будды Майтреи в Лэшане! Вкус поцелуев тоже изменился: ушла нежность, старший силой завладел его губами, жадно кусая, не обращая внимания на его онемение и боль. — Сволочь, подлец... Дин Ханьбай промурлыкал: — Верно, я сволочь. Ясно? — Он дышал тяжело, словно пьяный, и успокаивающе гладил Цзи Шенью. Дотронулся до талии, немного приспустил пижамные штаны, сжимая бока, и по-хулигански устремил свою руку к мужскому достоинству. Он казался бесстыдным, но взгляд был чрезвычайно нежным. Цзи Шенью оттолкнул его, но тот лишь усилил напор: — Раздвинь немного ноги... Обе ноги, напротив, сжались ещё сильнее, стиснув его руку. Младший колотил его, дрожал, а после ругательства сменились мольбами. Дин Ханьбай уговаривал: — Я просто посмотрю. — Ты евнух, что ли? Зачем тебе смотреть на мой?! — всё ещё сердился Шенью. Ханьбай был человеком, умеющим приспосабливаться к обстоятельствам: — Твоё «важное место» — позволь мне на него взглянуть. С покрасневшим лицом и опущенными глазами, Цзи Шенью понял, что после просмотра наверняка захочется прикоснуться друг к другу. Они оба были мужчинами, не так ли? Но он, словно ни о чём не догадываясь, послушно отступил и позволил этому негодяю посмотреть. В этот момент Дин Ханьбай тихо вздохнул: — Как же хорошо. Хотя цветы ещё не распустились и луна ещё не взошла*, он был полон желания заполучить своего шиди. Аллегория, означающая, что они ещё не достигли полной и безоговорочной любви друг к другу.