Бусины из битого нефрита

Хоть Дин Ханьбай и был сильным мужчиной, но ему не нравилось заниматься повседневными делами. В ДТП электрический столб пострадал куда тяжелее него, так что теперь совсем некстати нужно было разбираться ещё и с этим. Поэтому уже с утра пораньше Ханьбай принялся ворчать. Цзи Шенью был у него на побегушках: а что поделать, если влюбился в такого человека? Принеся таз с горячей водой и несколько лекарственных мазей, он хотел умыть Дин Ханьбая и сменить повязки. Убирая слой за слоем марлю со лба, он изумлённо произнёс: — Что ты за неженка такая? Всё равно перебинтовать придётся после того, как наклею пластырь. Дин Ханьбай прислонился к изголовью кровати, позволяя партнёру хлопотать над ним. Цзи Шенью всё не переставал жаловаться: — Пугать меня — ещё ладно, но зачем так с учителем и тётей? — он взял свежий пластырь и приклеил на лоб старшему. — Запрокинь голову, шею тоже надо протереть. Дин Ханьбай расстегнул пуговицы, вытянул шею, закрыл глаза и стал ждать, когда его помоют. Прижатое к коже горячее полотенце было влажным и тёплым, а прикосновения лёгкими — то что надо. Шенью провёл мокрой тканью от подбородка до ключиц. Кадык Ханьбая всегда был крайне чувствителен, поэтому шее стало щекотно. Дыхание Цзи Шенью было направлено на его ухо — там тоже защекотало. Он внезапно отрыл глаза, поднял руку, сжал предплечье младшего и, погладив подушечками пальцев, ожёг жадным взглядом. Цзи Шенью было неловко от такого взгляда, пока он водил полотенцем по груди Ханьбая. Тот же, принимая его помощь, спросил: — Почему ты купил мне костюм? — В будущем ты будешь вести дела. Общаясь с людьми, нужно его носить, поэтому и купил, — ответил Цзи Шенью. — Конечно, занимаясь делами и встречаясь с людьми, мне придётся носить костюм. Я сам куплю парочку комплектов, но твой носить не буду, — Ханьбай выпрямился, подался вперёд и обхватил талию младшего. — Тот, что купил мне ты, похож на свадебный наряд. Эти эмоциональные качели заставляли настроение Шенью то подниматься, то ухать вниз. Он не знал, плакать ему или смеяться: — Свадьба? Со мной это невозможно, значит, с кем-то другим? Даже не думай об этом. Дин Ханьбай легко улыбнулся: — ЗАГС не выдаст свидетельство, поэтому я сам его сделаю: в красном атласе, с каллиграфическим почерком и золотым тиснением, а ещё поставлю мою печать с розами. И будет считаться, что я взял тебя в жёны. Пока Цзи Шенью был потрясён, старший воспользовался случаем, чтобы напомнить: — Я говорил, что в будущем у тебя будет доля в торговом центре антиквариата. Если ты согласен сотрудничать, станешь партнёром, а если нет — моей женой. Было сказано так много ерунды, что даже не получилось всё до конца вытереть. Цзи Шенью, не закончив, поспешил скрыться. День спокойно шёл своим чередом. Дин Ханьбай переоделся и направился в лавку «Резьба по нефриту». Скоро наступит Новый год, поэтому не следовало медлить с наведением порядка. В магазине он сверил счета за второе полугодие, посчитал незаконченные резные изделия, упорядочил на полках вещи. — Босс, табачный пузырёк* валяется в ящике для отходов уже много дней, — сотрудник смело подошёл ближе. — Мне жаль это выбрасывать, может... может, вам понадобится? Табачный пузырёк — небольшой флакон, аналог европейской табакерки. Использовался для хранения нюхательного табака, был показателем высокого статуса своего владельца. Обычно отходами были разные маленькие кусочки, иногда встречались и большие, но чтобы табакерка — такого он ещё не видел. Дин Ханьбай взял взглянуть: заурядная вещица, к тому же с дефектом. Он с отвращением сказал: — Работа по-настоящему низкосортная, какой болван это сделал? — Её сделал главный директор, — ответил сотрудник. Слишком поторопившись с руганью, Дин Ханьбай хмыкнул и уставился на собеседника. Человек случайно допустил ошибку, иногда можно и понять. Он снова стал перелистывать реестр: семь-восемь нефритовых кулонов, четыре-пять тонких нефритовых подвесок и ничего другого, кроме материалов. — Главный директор все готовые работы перенёс во вторую лавку, — сообщил сотрудник. Что ж, тогда в промахе нет ничего удивительного: с самого начала спешка приводит к расточительству. Дин Ханьбай закрыл реестры и тут же ушёл. Подходя к двери, приказал: — Впредь, если вторая лавка ещё раз попросит моего отца прислать товар — неважно, какое количество, — или какие-либо материалы, первому сообщай мне. — А если главный директор не позволит? — пребывал в затруднительном положении сотрудник. Дин Ханьбай закричал: — Он всё ещё не позволяет мне опаздывать и уходить раньше, а я, бля, прямо сейчас ухожу! И он действительно ушёл, но не домой, а прямиком во вторую лавку «Резьба по нефриту». Ханьбай заявился туда со злым выражением на лице, будто собирался громить магазин. Дин Эрхе вышел из задней части лавки. Он был слегка удивлён и очень вежлив. Дин Ханьбай расхаживал по холлу и безошибочно видел везде почерк Дин Яншоу: кулоны и подвески, сделанные из безупречного нефрита. Он помчался на склад в задней части здания и сразу же вынул запертый на замок ящик. Дин Эрхе вручил брату ключ, тот открыл: внутри лежали неотполированные высококачественные камни. — Если у вас в собственном семейном магазине беспорядок, то ладно, но счета должны вестись чётко, — Дин Ханьбай забрал несколько камней. — Ты должен сам держать кур, если хочешь добавить яйца в блины, либо платить за них. Ты же не можешь получать яйца и не платить за них, не так ли? Когда он вечером вернулся домой, об этой сцене с возвращением долгов уже было известно Дин Яншоу. После ужина в доме осталось только четыре человека. Цзи Шенью понял атмосферу и по собственной инициативе принялся разминать плечи учителя, желая его успокоить. Дин Яншоу сказал сыну: — Ты такой властный. Из-за пары камней поставил в неловкое положение младшего брата. Зачем ты так тщательно допытываешься до истины с членами семьи? Ханьбай стоял около окна: — Когда открываешь бизнес, самое главное — запрещается делиться со всеми родственниками, иначе рано или поздно случится беда. Сегодня им не хватило товара, они попросили тебя выручить их, предоставив несколько изделий, а завтра, если у них возникнет долг, попросят погасить его, и тебе придётся перевести им средства? Цзи Шенью почувствовал, как напряглись мышцы под его ладонями, и поспешил успокоить: — Учитель, не сердитесь, — он на мгновение задумался. — Учитель, позвольте мне сказать кое-что ещё. Я согласен с точкой зрения моего шигэ. Некоторые вещи начинаются с маленьких просьб, потом их становится всё больше и больше, и вот их уже невозможно остановить. — Они отвечают за второй магазин. Если им нужна помощь, пусть попросят о ней. Если ты не можешь помочь, я сделаю это, если я не могу, то есть Шенью. Но всё при условии, что счета не будут в беспорядке. Иначе, если возникнут трудности, мы им поможем, а они всё больше и больше будут лениться без всякой пользы, — высказался Дин Ханьбай. Родной сын не сердился, а просто говорил горькую правду с добрыми намерениями. Дин Яншоу скрепя сердце согласился с ним: если сам он не мог отказать, то пусть Дин Ханьбай это делает. В конце концов, испытав утешение и заботу, отец поинтересовался у сына, болит ли ещё его рана или нет? Дин Ханьбай тут же, как молодой господин, изобразил недомогание: боль, усталость, обиду. Дин Яншоу не смог смотреть на это и махнул рукой, прося Цзи Шенью убрать этого надоеду, чтобы побыть в тишине и спокойствии. На другой день Дин Ханьбай проспал до полудня. Во дворике стояла полная тишина, будто не было никого живого. Он выглянул посмотреть: на веранде никого не было. Медленно подошёл к соседнему окну и повторил свой трюк, молча наблюдая. В комнате царили чистота и порядок, Цзи Шенью сидел за столом и что-то рисовал. Инструменты и деревянный ящик были аккуратно разложены рядом. Цзи Шенью рисовал запонки. Сначала ему нужно было придумать дизайн: они не должны оказаться слишком большими или маленькими, квадратными или круглыми, какая инкрустация, чем их украсить... В ящике лежали материалы, привезённые из Янчжоу, и среди них как раз оказалась жемчужина. Дин Ханьбай слегка кашлянул и, стоя за окном, спросил: — Что ты делаешь? Цзи Шенью ответил, опустив голову: — Я делаю для тебя пару запонок, — он выдержал паузу, немного смутившись, — из жемчуга. Дин Ханьбай крайне недоумевал: — Я, настоящий мужчина, — и вдруг в жемчужных запонках? Хм, как-то не дерзко. Цзи Шенью взглянул на него: — А я настоящий мужчина, всё ещё зовущийся Чжэньчжу. Мне что, убить человека, который дал мне это имя? Смех и хихиканье раздались из-за окна, а после стихли, отдаляясь. Жемчужные запонки — это запоздалый знак любви. Сердце Дин Ханьбая взволновалось. Он прошёл через двор в южную комнату и достал полученную ранее круглую вазу. Эта вещь, полная любви, подходит для любящих супругов. Он оценил размер, отметил контур, включил отрезной станок и разрезал маленькую вазу. Кусочки тонкого белого нефрита были полупрозрачными на свету, блестящими и гладкими. Молодой человек сжал тонкую кисть и наклонился над столом, затаив дыхание. Дин Ханьбай и Цзи Шенью разошлись по южной и северной комнатам, не издавая ни единого звука, кроме шороха рук. Снаружи было весьма оживлённо: убирали комнаты, жарили свинину. Но они двое не имели никакого отношения к этой суете. Юноши познакомились, когда на деревьях зрели персики, а сейчас их ветви уже покрылись снегом. Они дразнили друг друга, понемногу узнавали, открывали сердца и души. В них зародилась невыразимая любовь, невзирая на устои этого мира. Внезапно веки Дин Ханьбая напряглись, однако это не повлияло на движения его рук: с одной стороны выступ, с другой стороны углубление, с одной стороны изображение дракона, с другой — феникса. Полировка с обеих сторон и круглое отверстие посередине. К концу этого дня Цзи Шенью закончил ту пару запонок и, держа их в ладонях, с улыбкой на лице побежал вручать подарок. Сперва он объяснил: — Я впервые делаю ювелирные украшения. Хорошие ли получились или не очень — не смей отказываться от них. Привередливость Дин Ханьбая так глубоко укоренилась в сознании людей, что ему не нужно было оправдываться, только лишь кивнуть головой. Он опустил рукава, расправил манжеты и вытянул руки, позволяя Цзи Шенью надеть на себя запонки. Шенью раскрыл ладони: две блестящие застёжки были оправленными половинками крупной жемчужины. Пристегнув, Цзи Шенью опустил голову и пристально рассматривал результат. — Шигэ, в тот день я решил подарить тебе это и много о чём размышлял, — он поднял голову. — Тогда я не знал, как далеко мы сможем зайти. Эти запонки — мой подарок тебе, и пусть даже в будущем у нас ничего не получится, останется воспоминание. Его обняли, и он сердито усмехнулся: — Кто бы мог подумать, что ты такой: напугал меня, попав в аварию, вынудил без оглядки идти вперёд. Эти слова были особенно пронзительны. Дин Ханьбай долгое время молчал, а затем произнёс: — Шенью, раз уж я вынудил тебя, то и сам уже поразмыслил о наихудшем развитии сценария. Я не слабак и смогу сделать всё, чтобы защитить любимого человека. Шенью не мог вытерпеть эти цепляющие за душу слова, поэтому вырвался, и, прикинувшись занятым, отошёл привести в порядок низкий комод. Дин Ханьбай замолчал и прислонился к изголовью кровати, его глаза были прикованы к товарищу. Он давно осознал, что Цзи Шенью красив: его глаза, его черты, радость и печаль на его лице, — во всём этом не было ничего некрасивого... Когда-то он этого не понимал, а сейчас смотрит на него как на что-то необыкновенное. Цзи Шенью жгло спину от такого взгляда, и он сменил тему: — Что ты сегодня делал в южной комнате? — Ты подарил мне запонки в знак своих чувств, и мне, конечно же, нужно сделать ответный подарок, — небрежно бросил Дин Ханьбай. — Это ни к чему. Прими... прими это как моё предложение тебе, — промямлил Цзи Шенью. Этот простецкий парень из Янчжоу сидит там на корточках, показушно топчется у комода и ещё что-то говорит о браке и помолвке! Дин Ханьбай подскочил, не сдержавшись. Он был не в состоянии спокойно перенести это и закашлялся от сухости во рту. Цзи Шенью обернулся, смекнул и принёс стакан тёплой воды, а затем ещё и укрыл одеялом. Заметив его необычное поведение, Цзи Шенью спросил: — Шигэ, о чём ты думал? — Я думал об одном занятии, — легко проговорил Дин Ханьбай. Цзи Шенью оцепенел, а поняв, сразу же отошёл назад. Дин Ханьбай выразился смело и прямо: — Находясь в самом расцвете сил, я влюбился в тебя. Ты ходишь вокруг меня, окружив заботой и вниманием, так о чём, по-твоему, я могу думать? К тому же младший принёс ему воды, укрыл одеялом, тем самым наполнив живот и согрев тело. Разве непонятно, что сытость и тепло рождают похоть? Чем больше Дин Ханьбай думал, тем увереннее он становился, и вот другая пара глаз тоже засияла. Цзи Шенью проговорил: — Мы с тобой вместе... — Разве это прописано в Конституции, что сначала нужно несколько лет любить друг друга и только потом вступать в интимную близость? — У-у-у нас в Янчжоу принято, чтобы прошло минимум полгода, чтобы можно было... — занервничал Цзи Шенью. Дин Ханьбай вышел из себя: — Снова ты сочиняешь! Лучше просто скажи, что у вас в Янчжоу все ещё цыплята*! — Он холодно фыркнул, больше походя на домовладельца, собирающего долги, чем на человека, добивающегося близости. Цыплёнок — китайский сленг, означающий незрелого мужчину (как в физическом, так и в психологическом плане). Некоторые люди берут настойчивостью, но ему это не подходит, он хотел проявить героизм, чтобы заполучить любовь. Лицо Цзи Шенью пылало: — Тебе надо успокоиться, я пойду спать. Дин Ханьбай уточнил: — Успокоится? Мне? — он с самодовольным видом достал «Тайную драму весенней любви» и стал внимательно разглядывать. — Когда-нибудь я ещё раз нарисую книгу в древнем стиле, где одежда и украшения будут сложными и раздевание будет гораздо интереснее. Цзи Шенью боялся, как бы не стало ещё развратнее, поэтому бросил: «Спокойной ночи» и тут же двинулся к выходу. Дойдя до двери, взялся за ручку, повернул голову и встретился с похотливым взглядом Дин Ханьбая. Часть его тела обдало жаром, а слова были лёгкими, как пузырёк кипящей воды: — Я... я боюсь боли... Дин Ханьбай резко вскочил, вытаращив глаза и разинув рот, но младший уже хлопнул дверью и убежал. Его сердце бешено колотилось. Как бы он только что ни пытался строить из себя альфа-самца, но из-за этих слов о боязни боли он до того взбудоражился, что аж кровь начала двигаться в обратном направлении. Цзи Шенью было ещё хуже: убежав, он так и не смог вернуть потерянное достоинство. Такая откровенность оставила его почти что голым. Раньше он был чистым и невинным: только и знал, что учиться и заниматься искусством. А когда познакомился с этим соседским парнем, научился всяким непристойностям. Те страницы с иллюстрациями близости любовников хоть и потрясли его, но на самом деле просветили. Вот только он страшился боли. Вероятно, причина крылась в том, что он всю свою жизнь натирал пальцы рук, поэтому был хорошо знаком с болью и стал более чувствительным. Что неприлично, то не должно быть раскрыто. С сильно бьющимся сердцем, Цзи Шенью свернулся калачиком и, краснея, размышлял об этом полночи. Дин Ханьбай тем временем уже давно храпел. Кисть и бумага лежали рядом с подушкой, на листе был нарисован яркий рисунок. На следующий день Шенью с самого утра прятался в переднем дворе, боясь встретиться с Ханьбаем. Позже он отправился с Дин Яншоу в лавку «Резьба по нефриту», чтобы, благодаря добродетели учителя, развеять девиантные мысли. Таким образом «прятки» длились весь день. Перед закрытием сотрудникам были подарены новогодние красные конверты, и уже после начались праздничные выходные. Вернувшись домой вечером, Шенью не увидел за столом Дин Ханьбая, поэтому вернулся поискать в маленький двор, но лишь из южной комнаты горел свет. Цзи Шенью постучал в дверь: — Шигэ, пойдём есть. — Я не голоден, уходи. Приказы этого человека всегда были чёткими, и Цзи Шенью послушно удалился. Дин Ханьбай же целый день проторчал в мастерской, где станок не прекращал работать ни на минуту, и получил самый лучший и самый большой нефритовый кусок для тонкой резьбы. Ночью, приняв душ, Шенью читал книгу, сидя на кровати. Он был так увлечён чтением, что не заметил, как в мастерской наконец выключилась машинка. В южной комнате было темно. Дин Ханьбай, стоя в дверях, разминался, глаза его стали ясными и уверенными. Он заполнил пустой желудок, потом умылся, переоделся и ещё полностью сменил постельное бельё. Трудившись целый день, он ждал эту длинную ночь. — Чжэньчжу, спишь? — постучал он в дверь. — Мне нужно тебе кое-что показать. — Не хочу, уходи, — повторил, как попугай, Цзи Шенью. — Я целый день вырезал изделие, правда не взглянешь? Любопытство пересилило, и Цзи Шенью, держа книгу в руках, передумал. Когда Дин Ханьбай вошёл в комнату, юноша вытянул шею, чтобы посмотреть, и, кажется, увидел нефритовое изделие размером с ладонь. Ханьбай добрался до кровати, сел и преподнёс вещицу, которую до этого держал за спиной. Светлый, сине-зелёного оттенка нефрит. Блестящий, глянцевый и тёплый на ощупь... Вырезаны были два обнимающих друг друга человека: широкие рукава с замысловатыми узорами, растрёпанные волосы на висках. Один находился позади другого, прижимаясь грудью к спине. Одежда переднего человека была полураспахнута, открывая широкие, гладкие плечи и ключицы, а обе ноги были слегка оголены и без штанов... Цзи Шенью не то что осторожничал со словами — он просто потерял дар речи*. Дыхание Дин Ханьбая касалось его ушей, заставляя дрожать. — Человек, вырезанный из нефрита, по-настоящему прекрасен. Ноги открыты, но важная часть не обнажена. И он так держится за лютню, наполовину закрыв лицо. Здесь идёт игра слов. Имя Шенью дословно переводится как «осторожен в словах». Этого маленького человека сзади обнимали и поглаживали, руки другого зарылись в складки громоздкой одежды, порождая рой домыслов. Маленький человек обнимал находящуюся перед ним лютню. Круглая часть музыкального инструмента загораживала место между ног... Лютня — именно лютня! — предназначена для игры популярных песен в Янчжоу! Спина стала горячей. Дин Ханьбай крепко обхватил Цзи Шенью, его руки блуждали по бокам младшего, поднимаясь выше, и, сантиметр за сантиметром, добрались до груди. Там было гладко, только лишь билось сердце, и Ханьбай стал ласкать её через пижаму. Цзи Шенью расслабился было в его объятиях, но внезапно разжал пальцы, державшие книгу, и схватил старшего за руку. — Шигэ, мне нужно ложиться спать... Дин Ханьбай пропустил это мимо ушей: — Такую* статуэтку делают из фарфора, она демонстрирует любовь, но я подумал, что нефрит намного лучше фарфора, — он положил вещицу на ноги Цзи Шенью, взял стакан с водой и резко опрокинул его на кровать. Подразумеваются фигурки, демонстрирующие половой акт. — А! Тёплая вода быстро намочила ткань, и Цзи Шенью поторопился спасти свою постель. — На этой кровати не поспишь, — заметил Дин Ханьбай. Цзи Шенью не осмеливался повернуться. — Тогда я пойду спать в кабинет с широким подоконником. — Там тоже мокро, — Дин Ханьбай, продолжая молоть чушь, положил статуэтку, подхватил Цзи Шенью и покинул комнату. Выйдя из спальни, двинулся по веранде, удерживая брыкающиеся ноги и держась за мягкий зад. Шагнув в свою комнату, он ногой закрыл дверь. — Раз получил подарок, теперь и ты раздень меня и согрей в постели. Цзи Шенью бросили на свежее постельное бельё. Растерянный и смущённый, он заметил около кровати бутылочки с флаконами и стушевался ещё больше. — Шигэ... — позвал он Дин Ханьбая умоляющим тоном. Но тот отрезал: — Глупый Чжэньчжу, лёжа на кровати и зовя шигэ, ты не пощады просишь, а подливаешь масло в огонь. Во всём дворе стояла кромешная тьма, тогда как в этой комнате горел свет, ничего не скрывая. Вскоре после этого в спальне послышались шум, стоны, крики и плач, продолжавшиеся в течение ночи. Голос охрип. Цзи Шенью собирался вот-вот заснуть, как его ладони почувствовали прохладу: Дин Ханьбай вложил в них нефритовые подвески. Старший нависал над ним: — Они подходят к твоему жемчугу. Нравятся? Цзи Шенью вспотел так, будто промок под дождём, и из последних сил крепко сжал их. Две подвески соединились, вместе образовав дракона и феникса — единое целое. Ночью ветки опять засыпало снегом, и снова птица взмахнула крыльями, но он не мог издать ни звука. Они впервые встретились в гостиной, время с лета до зимы провели вместе, и им ещё предстояло разделить несметное количество вёсен и осеней. Дин Ханьбай позвал его, поцеловал, прижался к шее и прошептал будоражащие слова. Приятные, неловкие, не произносящие вслух... Сказал искренне, а в самом-самом конце... Белая нефритовая подвеска и жемчужные запонки теперь всегда будут вместе.