Бусины из битого нефрита

В тот момент, когда рухнула кровать, гравитация сделала своё дело и Цзи Шенью чуть не умер. Он закрыл глаза и замычал, из глаз полились слёзы. Дин Ханьбай от этого вида окончательно пришёл в неистовство. Плевать на рухнувшую кровать! Он не собирался отпускать младшего, даже если бы началось землетрясение. Весенним утром небо было невероятно чистым и глубоким, но они продолжали прятаться в этом доме, переворачивая его вверх дном. Неизвестно, сколько времени прошло, когда смущающие звуки постепенно прекратились и стало тихо. Дин Ханьбай легонько приподнял уголок одеяла, поцеловал потный лоб Цзи Шенью и заглянул внутрь: вероятно, только краска и эмаль смогут скрыть такие следы. Цзи Шенью еле дышал: — Шигэ, я такой липкий. — Я принесу воды, чтобы вытереть тебя, — но, как и всегда, после приятных слов обязательно последует что-нибудь пошлое: — Только липкость беспокоит? А как же схватиться за живот и пожаловаться, что сильно болит? — этот парень слишком бесчувственный, даже после кувырканий в постели ни капельки не выбирал слова. Цзи Шенью, как обычно, держался за живот. От пупка и до колен каждая его клеточка до того устала, что аж двигаться было тяжело. Дин Ханьбай пошёл помылся сам, а потом согрел воды, чтобы обтереть товарища. Он не мог прикоснуться к младшему, так как от прикосновений тот сразу же начинал дрожать. Дин Ханьбай немного растерялся: — Только не говори, что я сломал тебя... Он был нежным и ласковым, утешал, ехидничал. Но не имело значения, что именно он говорил, так как у Цзи Шенью даже не было сил подать голос. На протирание ушло много времени, а на переодевание — пара минут. Хлопоты завершились, когда они сменили постельное бельё. Цзи Шенью был чистым и измученным и, когда его любимый встал, томно сказал: — Уюнь, покажи мне ту бамбуковую курильницу. Дин Ханьбай замер. Хотя ладно, даже назови Шенью его «Сяо Дин» или «Сяо Бай», всё равно придётся любезно отозваться. Он вручил младшему бамбуковую курильницу со знаком Гу Цзюэ, стоимость которой равнялась нескольким десяткам тысяч юаней. Вещь была подлинная. Неудивительно, что Чжан Сынянь в лавке «Резьба по нефриту» так низко оценил её копию. О ком подумаешь, тот и придёт. Старик долго прятался, несмотря на голод, и ждал до сих пор, а теперь вернулся. Когда Чжан Сынянь вошёл в дом, дверь в комнату не была закрыта, поэтому он заглянул, чтобы посмотреть. — Это свинство! — кричал он. — Я же только починил кровать! Да вы... вы хоть слышали о четырёх добродетелях*? * Этикет, чувство долга, умеренность, совестливость. Цзи Шенью стало так стыдно, что он скользнул под одеяло. Однако Чжан Сынянь не собирался закрывать на это глаза, он подскочил к кровати и продолжал ругаться: — Ученик Шестипалого! Так или иначе, ты тоже мальчик, но умудрился так развлекаться с этим оборванцем, что аж кровать рухнула! Так чем ты отличаешься от лиса-обольстителя?! Дин Ханьбай встал: — Я, твой собственный ученик, похотлив и полон пошлых мыслей. Думаю только о том, что между ног. Так чего ты кричишь на других людей? Берегись, учитель Лян ночью придёт к тебе во сне. Чжан Сынянь едва не выронил еду из рук, думая об этих двух бесстыжих поганцах. Он действительно был неосмотрителен: когда вечером уходил прочь, понимал лишь, что в доме будут совокупляться, но откуда ему было знать, что его кровать пострадает?! Хотя Дин Ханьбай и был бесстыжим, всё же чувствовал некоторую неловкость. Он потянулся за едой: блюда были ещё горячими, а в дополнение там лежал пакет с сырой лапшой. Сегодня у него день рождения, поэтому его хотели накормить «лапшой долголетия»*. * Длинная лапша, которую китайцы едят в праздники. — Учитель, великий наставник, — Ханьбай снова надел привычную маску, — я пойду сварю лапшу, а Вы откроете бутылку алкоголя? У них оставалось больше чем полбутылки маотая, и Чжан Сынянь, раздражённый, пошёл за ней. Дин Ханьбай повернулся и вытащил Цзи Шенью из-под одеяла, откинул чёлку, чтобы посмотреть на его покрасневшее лицо, и полюбопытствовал: — Учитель Сяо Цзи, как варить лапшу? Этот молодой господин, который всегда имел дело только с уже готовой пищей, впервые самостоятельно что-то стряпал на кухне: сторожил кастрюлю, ждал, когда закипит вода, взял несколько штук чой-сума* и покидал их в кастрюлю, каждый раз вздыхая. За двадцать один год жизни он впервые пережил такой несчастный день рождения. * Чой-сум — популярный в Китае листовой овощ, иначе называемый китайской спаржевой капустой. — Ты ведь уже не ребёнок. Ты так каждый год празднуешь? — спросил Чжан Сынянь. Да что там каждый год. Дин Ханьбай сказал: — В кафе «Погоня за фениксом» бронируем столы, а иногда и целый этаж. В нашей сфере нужно много связей, но моему папе никто не нравится, он придерживается принципа дружбы между благородными людьми и лишь в мой день рождения заискивающе чествует других людей, чтобы старшее поколение в отрасли было великодушным ко мне. — Разве ты не чувствуешь себя бессовестным? — ругался на него Чжан Сынянь. Ответа не последовало, Дин Ханьбай мешал лапшу и не мог вымолвить ни слова. Не будет преувеличением сказать, что сейчас он получил воздаяние за свои грехи. Но иначе действовать он не мог — ради человека в комнате и во имя будущего, от которого не мог отказаться. Это непримиримое противоречие определённо причиняло ему боль. Он чувствовал себя виноватым, но ни о чём не жалел. Если путь, который ты сам выбрал, оказался неправильным, то неси за него ответственность. А если верным, то смело иди вперёд. Не останавливайся и лишний раз не думай — это приведёт лишь к неудаче. В честь дня рождения все трое съели «лапшу долголетия» и выпили по сто грамм алкоголя. Цзи Шенью ощущал себя наполовину инвалидом: не мог сидеть прямо, его ноги сильно дрожали. А Дин Ханьбай, виновник этого, был к нему чрезвычайно внимателен и говорил приятные слова. Чжан Сынянь не мог больше смотреть на них и спровадил этих двух безнравственных людишек в комнату. С глаз долой — из сердца вон. На сломанной кровати, рядом с подушкой лежала небольшая коробочка. Цзи Шенью открыл её и обнаружил внутри коралловую брошь. Дин Ханьбай встал рядом с ним и сказал: — В Шанхае на аукционе было несколько старинных вещей, и когда я наткнулся на эту, то без раздумий приобрёл её. Красный коралл, на котором были вырезаны розы, а ветви имели чрезвычайно сложный узор, как на печати. Так как Дин Ханьбай познакомился с предыдущим обладателем этой вещицы, то пересказал его слова: — Хотя на ней много роз, на самом деле она мужская, свадебная. Женщина надевает фату, а мужчина использует это как украшение. Цзи Шенью держал коробочку в ладонях: — День рождения у тебя, но подарок получаю я. Дин Ханьбай усмехнулся: какое это имеет значение? Он приблизился, крепко обнял партнёра и стал о многом расспрашивать: как он поживал всё это время, о нём самом, о доме, о лавках — обо всём, словно ворчливая матушка. Цзи Шенью сперва сообщил, что Дин Яншоу заболел, и только в конце сказал: — Дин Эрхе перетащил материалы из южной комнаты и заявил, что собирается их поделить между тремя лавками, а ещё хочет, чтобы дяде позволили присматривать за первым магазином. Дин Ханьбай на мгновение задумался: — Пускай перетаскивает. Он может перемещать все вещи в нашем дворе и магазине, как ему заблагорассудится. Не беспокойся о том, что он затевает. Посмотрим, что он собирается делать, — закончив говорить, он потянул за ухо Цзи Шенью. — Если те материалы распределят справедливо, то и ладно. Если нет, ты будешь понимать ситуацию. Он стал подробно перечислять материалы: каждую из вещей, их размер, количество, вид, — вдоль и поперёк расписал и даже стеклянные бусины не пропустил. Он знал, что у Цзи Шенью отличная память, тот ничего не забывает, что бы ни услышал. И после того, как закончил докладывать, спросил: — Запомнил? Цзи Шенью кивнул головой и удивлённо произнёс: — Ты всё это помнишь? Те материалы были сокровищами Дин Ханьбая, он всегда чётко помнил, сколько купил и сколько использовал. В доме может быть беспорядок, во дворе может быть беспорядок, но только в книге учёта доходов и расходов он немыслим. К сожалению, Дин Яншоу не понимал этого и потратил половину своей жизни на изучение лишь навыков. Ремесленники не умеют заниматься бизнесом, поэтому это для них так трудно. Небо после полудня было очень ясным. Чудесная погода для семейной прогулки или же для свидания неразлучных возлюбленных. К сожалению, Цзи Шенью не мог оставаться слишком долго. Он с трудом встал, разогнулся, сделал два шага и застыл. Дин Ханьбай осторожно поддержал его, но лучше не становилось, тогда он приобнял его, но и это не помогло, поэтому он просто взял младшего на руки. Чжан Сыняню было тошно от такого падения нравов: — Воспользуйся тележкой, чтобы дотолкать его обратно! Дин Ханьбай проигнорировал его, присел на корточки, позволяя Цзи Шенью лечь к себе на спину, поднялся и, пока светило солнце, вышел за дверь. После поездки в Шанхай его силы уже восстановились. Он шаг за шагом выбрался из переулка на улицу в поисках тени, а затем пошёл от улицы Чуншуй к остановке «Императорское озеро». Цзи Шенью опустил голову, чтобы прохожие не могли увидеть его лицо. Спустя долгое время он обратил внимание, что его дыхание сдувает с шеи Дин Ханьбая выступивший пот, и принялся отталкивать старшего: — Я вернусь на автобусе, не иди со мной, — Шенью отёр влагу с кожи Дин Ханьбая. — Почти пять километров, ты хочешь умереть от истощения? — Каких-то пять километров? Я-то надеялся на десять или двадцать пять. Чем длиннее дорога, тем дольше идти, а значит, они могут больше времени оставаться вместе. В настоящий момент, с учётом их ситуации, каждую минуту и секунду нужно ценить. У Дин Ханьбая были высокий рост и длинные ноги, к тому же он нёс человека на спине, поэтому, скорее всего, на дороге сильно привлекал внимание. Однако он словно вовсе не боялся, что на него смотрят, да ещё и улыбался людям. — Ты написал на внутренней стороне конверта, что скучаешь по мне. Не боялся, что я не замечу? — внезапно спросил он. — Если бы ты не обнаружил, то не беспокоился бы обо мне, а если бы обнаружил, то сразу же понял бы, что я думаю о тебе, — Цзи Шенью съел лишь полчашки лапши, но его рот был словно покрыт мёдом. — Шигэ, когда мы наконец сможем быть вместе? В этот раз я сумел сбежать к тебе, но что насчёт следующего раза? Дин Ханьбай задал встречный вопрос: — Как ты улизнул в этот раз? — Выслушав объяснения Цзи Шенью, он взялся за его задницу и проговорил: — Когда вернёшься домой, пусть Дин Кейю узнает, что ты тайком встретился со мной, тогда и Дин Эрхе узнает следом. Я всего месяц как ушёл, а он уже распалился и определённо хочет, чтобы ты тоже поскорее исчез. Когда придёт время, Дин Эрхе обязательно поручит Дин Кейю ослабить надзор, в итоге им будет легче видеться. Цзи Шенью на мгновение замолчал. Он боялся, что Дин Яншоу разозлится, если всё узнает. А если тот будет против, им им вечно, что ли, вот так встречаться? — Это ненадолго. Мой папа раньше просто тянул время. Цзи Шенью — живой человек. Никто в мире не должен контролировать действия другого человека. Дин Яншоу всё понимал и медлил, дожидаясь переломного момента. Так они слово за слово повернули на перекрёстке на улицу Шаэр. Вокруг росли молодые ивы и жёлтые цветы, пейзаж поистине завораживал своей красотой. Цзи Шенью спрыгнул со спины Дин Ханьбая. Его несли всю дорогу, и на этом отрезке он действительно не осмеливался продолжать лениться. На всякий случай им следует расстаться прямо сейчас. Но Дин Ханьбай не остановился, и Цзи Шенью тоже не стал его удерживать. Они прошли весь путь до ворот дома семьи Дин. Два каменных льва выглядели по-прежнему, а вот красные фонарики, которыми раньше был украшен карниз, убрали, висели лишь две лампочки. Декоративная стена прятала от взгляда всё, что внутри, но она же прикрывала того, кто находился снаружи, — нет худа без добра. — Как вернёшься, не работай, поспи немного, — прошептал Дин Ханьбай и, дав наставление, не моргая уставился на Цзи Шенью. Ему следовало добавить: «Возвращайся», но он сжал губы и не мог ничего сказать. Цзи Шенью приблизился, поднял голову и окликнул его: «Шигэ». Старший безжалостно отступил на полшага назад и взмахнул подбородком: — Возвращайся. Цзи Шенью расстроился: — Я ещё не поздравил тебя с днём рождения. Самообладание Дин Ханьбая в один миг полностью разрушилось, он шагнул вперёд, крепко обнял любимого, обхватил его и так отошёл за изгиб стены. — Чжэньчжу, — серьёзно сказал он, — когда торговый центр антиквариата откроется, я забронирую кафе «Погоня за фениксом», чтобы отпраздновать. Я надену костюм, который ты подарил, а ты наденешь брошь, подаренную мной. Цзи Шенью замер, мгновенно поняв смысл. Всеобщее празднество в честь открытия центра — это же тайный свадебный банкет. Он положил руки на плечи Дин Ханьбая и мысленно сказал себе, что, пусть он и измотался за эти дни от холодных взглядов и полученного унижения, ничего из этого не имело значения. В его жизни горела надежда, способная наделить огромными силами. Он опустил руки, шагнул к воротам и тихо прошептал: «До свидания». Когда Цзи Шенью вошёл, во дворе никого не было. Он проскользнул обратно в маленький двор и, только вернувшись в спальню, с облегчением вздохнул. А Дин Ханьбай по-прежнему стоял у ступеней, застывший и ошеломлённый, и глядел прямо внутрь двора. Спустя очень долгое время он развернулся и собрался уходить. В этот момент во дворе послышались лёгкие шаги двух человек. — Кливия* завяла на солнце, и никто не помог мне её передвинуть, — Дин Яншоу закатал рукава и перетащил горшок с цветком в тень декоративной стены. * Кливия, или кафрская лилия, — комнатное растение, неприхотливое, но требующее соблюдения оптимального температурного режима, влажности воздуха, освещения и полива. Цзян Шулиу, держа алюминиевый горшок, ответила: — Тебе не стоит сидеть в комнате и злиться. Выходи поливать цветы, ухаживать за садом, так и выздоровеешь быстрее. Всё тело Дин Ханьбая одеревенело, а глаза покраснели, пока он слушал этот неясный разговор. Отец всё ещё злится и каждый день сидит дома, а мама, определённо, тоже очень грустит, её речь уже не такая оживлённая, как раньше. Дин Яншоу вытащил из кашпо обёртку от конфеты и выругался: — От этого негодника нельзя избавиться, его мусор даже в моей кливии! — Но он так и продолжал держать яркую бумажку — не выкинул, не отбросил — и пристально рассматривал надпись на обёртке. Ему было почти пятьдесят лет, и прямо сейчас он чувствовал сильную обиду, поэтому выместил гнев на жене: — Это всё из-за тебя. Он с детства ел конфеты, а тебе было наплевать. Любящая мать, избаловавшая сына. Цзян Шулиу выхватила фантик и потянула на себя, будто играя в перетягивание каната с Дин Яншоу. — Он любит поесть. Каждый месяц, когда в лавках проводился расчёт зарплаты, ты тут же шёл покупать две упаковки конфет. Ты, конечно же, не «любящая мать, избаловавшая сына», но ты тоже слабохарактерный отец. Муж и жена стояли под солнцем и ссорились, вороша дела давно минувших дней. Дин Яншоу болел, его дыхание сбилось, и он попал в невыгодное положение. Цзян Шулиу, отбросив обиду, помогла ему и ласково спросила, будет ли он есть суп или нет. Дин Яншоу рассердился: — Есть суп... Ну да, сегодня же не самое большое событие года, чтобы накрывать стол. Давай поедим суп! Цзян Шулиу, казалось, могла вот-вот расплакаться: — В чём был смысл устраивать банкет каждый год? Воспитали непослушного хулигана. Он проделал нечто подобное со своим шиди и переключил внимание на перепродажу антиквариата. И то и другое уму непостижимо, — она вытерла слёзы и тихо спросила: — Как думаешь, чем сейчас занят этот негодник? Дин Яншоу поднял голову и посмотрел на небо: — Ты волнуешься о нём. Это была их кровиночка, разве можно было его так просто забыть? Цзян Шулиу потянула за подбородок Дин Яншоу, заставляя его взглянуть на неё и разделить её эмоции: — Думаешь, он поел «лапшу долголетия»? — Я так зол, что наверняка умру раньше времени, а ты ещё переживаешь, поел ли он «лапшу долголетия»?! Цзян Шулиу внезапно улыбнулась: — А ты разве не переживаешь? Тогда кто пролистал фотоальбом и забыл убрать его? Плач, смех, шум, галдёж. Дин Ханьбай не уходил, но и не переступал родного порога. Стоя за декоративной стеной, он не мог видеть Дин Яншоу и Цзян Шулиу. И они не могли видеть его. Их слабые голоса были нечёткими, прерывистыми и казались чуждыми этой цветущей весне. Он не мог больше стоять там и сделал шаг назад, мысленно произнеся: «Папа, мама». Дин Ханьбай ушёл. Во дворе Цзян Шулиу помогла Дин Яншоу обойти стену. Они неспешно окинули взглядом улицу: за дверью никого не оказалось. Остановившись у пруда, муж и жена кормили рыбок, их ссора и спор утихли. — Подавать чай, тепло одеваться, каждый день ходить на работу в лавку «Резьба по нефриту», быть богатым, спокойным и надёжным, жениться и завести ребёнка... На самом деле... я давно понял, что мой сын не сделает этих вещей, — сказал Дин Яншоу. — Разве можно из красного дерева сделать ясли* для лошадей? Характер решает судьбу. * Специальная кормушка для лошадей. Дин Яншоу был недоволен: — Посмотри на своё детище, он не будет образцовым сыном, он собирается стать героем. В этот момент две рыбки столкнулись и обрызгали цветы. Муж с женой одновременно замолчали, а затем посмотрели друг на друга, внезапно осознав. Неудивительно, что героям с любовью приходится тяжелее всего. Примечание автора: Объясняю, двое родителей совершенно не знали, что Дин Ханьбай находился снаружи. Насчёт того, что они якобы «намеренно» общались, чтобы Дин Ханьбай слышал эти комментарии, — я чувствую себя крайне обескураженно. Не знаю, почему вы подумали именно так о родителях. Продолжение следует...