The Lily and the Crown/ Лилия и корона

Действие происходит через два года после начала событий "Лилии и короны". Реминисценция от первого лица. Я никогда не считала себя святой. Честно говоря, я никогда не претендовала на то, чтобы быть хорошим человеком, как и говорила тебе с самого начала. Но ты, моя милая Андреа, никогда до конца не верила мне. О, у тебя открылись глаза. За те два года, что прошли с тех пор, как я похитила тебя глубокой ночью, как видишь, те детские истории обо мне были правдой, ты видела, на что я способна. Великие дела, надеюсь, так же как и гнусные. И ты приспособилась. Ты привыкла к новым обстоятельствам, к новой реальности, привыкла делить постель с убийцей, а единственный, кого ты убила, это никчемный жук. И, осмелюсь сказать, что ты мучила себя из-за этого больше, чем я из-за всего остального. Но как бы там ни было, ты веришь в одно: в мою любовь к тебе. Ты настаиваешь на том, чтобы называть это так, хотя слово "любовь" я никогда не использую и не буду использовать, потому что я все еще не уверена, что оно означает, и я не хочу выглядеть идиоткой, если не к месту его произнесу. Именно поэтому я никогда не пыталась выучить другой язык. Но для тебя "любовь" – это простое слово, которое так легко слетает с твоих губ каждое утро и каждый вечер. И ты в это веришь. Это реальность для тебя. Какой бы злой я ни была, сколько бы горл я не перерезала, сколько бы станций я не захватила (всегда во имя более высокой цели, ты быстро узнала об этом), ты находишь утешение в том, что я возвращаюсь к тебе ночью и крепко обнимаю тебя. Что я могу сказать, не боясь ошибиться, как мне нравится запах твоих волос и прикосновение твоего тела. Ты счастлива, потому что из всех людей в этой звездной системе, находящихся в моем распоряжении, я выбрала тебя и позволила тебе выбрать меня в ответ. Да. Ты веришь, что это любовь. Я в этом не уверена. И что бы это ни было, ты веришь, что это и началось с любви? Конечно, ты веришь, что бы я тебе ни говорила. С другой стороны, я никогда не говорила тебе правды. И никогда не буду. Я не дура. Ты не поверишь, если я скажу тебе, что вначале ты была всего лишь игрушкой: очаровательной, глупенькой игрушкой, в игре, в которой я имела жесткие преимущества. Не обольщайся, когда я поняла, что тебя влечет ко мне, я, не теряя времени, попыталась развратить тебя как можно тщательнее. (Два года, а я всё еще не преуспела.) Можешь ли ты винить меня? Мне было до смерти скучно, я устала от садоводства, боже милостивый, от твоего неугомонного садоводства, прерываемого только созерцанием звезд. "Неугомонное" даже не начинает описывать это твое увлечение. И ты действительно была соблазнительна, не сознавая своей красоты, того, какой поразительной могла бы ты быть, если бы уделила немного времени и внимания своей внешности и манере держаться. И, конечно, нужно было думать о твоем отце. Твой отец, чьи компетентные имперские силы – редкость тогда и еще большая редкость сейчас, безжалостно истребляли мои корабли; твой отец, который сидел такой больной и доверчивый на этом унизительном пиру, выставив свою обнаженную шею открыто, в то время как я была вынуждена преклонить колени рядом с тобой. Может быть, в лишении девственности его дочери, такой одинокой, уязвимой и незащищенной, был элемент мести? Никаких "может быть". Вот что это было, это было возбуждение. Твое происхождение, твоя красота и, возможно, твоя беспечность, вот в чем, как я сначала думала, была вся твоя привлекательность. Хорошо. Возможно, я все-таки немного глупа. Ты не ошибаешься, ты мне очень дорога. Ты значишь для меня больше, чем любой другой человек, которого я когда-либо встречала или помню. Ты значишь достаточно, чтобы я скомпрометировала годы планирования и подготовки, чтобы взять штурмом станцию твоего отца в нелепом жесте и утащить тебя в мою берлогу, просто потому, что я перестала нормально спать без твоего теплого тела рядом со мной. Честно говоря, я не знаю, о чем думала, кроме того, что твое отсутствие было невыносимым недостатком, который нужно было срочно исправить. Как только ты снова оказалась в моих объятиях, я, к своему удивлению, поняла, что всегда собиралась вернуться за тобой. И это, это любовь? Это звучит невероятно эгоистично для меня, а ты сказала бы мне, в своей безнадежно серьезной манере, что любовь не должна быть эгоистичной. Любовь для тебя – это что-то совершенное в небе, чистое и невинное. И все же я здесь, в одиночестве торчу в зале ожидания на третьей станции Кита и жадно наблюдаю за конечностями и изгибами танцующей рабыни. Она одна из самых красивых женщин, которых я когда-либо видела. За два года у меня не было любовников, кроме тебя. Для меня это беспрецедентно. Не то чтобы я была неистовым чудовищем плоти: до твоего появления у меня не было гаремов, и я не какой-то там сексуально озабоченный юный пират. Но я никогда не была моногамной. Рабыни, до тебя они никогда не были свободными женщинами, доставляли мне удовольствие в течение нескольких ночей, а затем отправлялись восвояси. Если они мне нравились, иногда я даже освобождала их. Не было никакой привязанности. Они были прекрасны, податливы в постели, и это было все. Если я чувствовала потребность, я звала кого-нибудь, кого хватало, а потом отсылала ее. Я никогда не оставалась с одной и той же женщиной в течение месяца, не говоря уже о двух годах. Мне кажется, это начинает меня изводить. Не пойми меня неправильно, моя дорогая. Я никогда не знала никого, похожего на тебя, и я знаю, что никто не может сделать для меня то, что делаешь ты. Я знала рабынь, да: как сладкие облака благовоний или крепкие бокалы вина, приятные, но, в конечном счете, только отвлекающие. Я никогда не позволяла себе отвлекаться надолго. Я никогда не держала при себе ничего, что притупляло бы мои суждения. Но потом я встретила тебя. Девушки-рабыни, нежные, надушенные и хорошо обученные, были благовониями и вином; ты была свежим воздухом и прохладной, чистой водой. Отвлекающий маневр, конечно, но дающий жизнь и поддерживающий ее так, как я никогда раньше не знала что бывает. Что-то существенное, что-то, что я должна была заиметь и все еще должна иметь. Что-то, что меняет меня взамен. Но я всего лишь человек, и как человек, через некоторое время я начинаю скучать по вкусу вина, какой бы прохладной и чистой ни была вода. Я устаю от всего этого бодрящего свежего воздуха и просто хочу откинуться на подушку и немного подышать благовониями. Так что, можно сказать, я снова немного беспокойна. И даже больше. Если я обладаю тобой, то и ты обладаешь мной. Наша власть друг над другом тревожно... одинакова. Я не привыкла к равным. Я не люблю равных. Мой успех во многом объясняется тем, что я никогда не имела равных себе даже в непосредственной близости. И теперь, глядя на эту красивую женщину, которая обязана потакать каждому моему капризу, беспрекословно следовать каждому моему приказу, я ловлю себя на том, что мечтаю о ком-то, кто не будет равен мне. Она видит, что я наблюдаю. Она смелая; она наклоняет голову набок и позволяет своим зеленым глазам, так непохожим на твои огромные и темные, смотреть на меня. Золотистая кожа, зеленые глаза, рыжеватые волосы. Великолепна. Она одна из тех девушек, которых специально учили на танцовщиц. Я могу сказать это по тому, как она двигается. Я представляю, как она танцует вокруг меня, прикрытая только несколькими шелковыми шарфами, дразня меня, пока я не устану быть поддразниваемой. Это всегда был восхитительный сценарий, и раньше он не ограничивался фантазией. Затем она (действительно смелая) неторопливо идет вперед, не отрывая глаз от пола, лишь изредка бросая их на меня. Глаза зеленые, как изумруды. Она подходит ближе, и вот он: запах ладана. Она падает на колени и прижимается лбом к ковру. - Добрый вечер, - медленно тяну я. Смелость иногда меня радует. Сегодня так и будет. Ты так редко бываешь смелой. - Добрый вечер, ваше величество, - шепчет она в пол. Ваше величество, мой собственный народ называл меня так в течение многих лет. Достаточно скоро это будет делать вся звездная система. Это знание опьяняет меня. Как вино. Я очень, очень близка к своей цели. Я протягиваю руку и провожу пальцами по ее волосам. Мягкие, как шелковый шарф. Это было бы так же хорошо, это было бы даже лучше – на моей коже. - Ты потанцуешь для меня, рабыня? Как ты ненавидишь это обращение, которое мы используем как имя. - Да, ваше величество, - говорит она и, не говоря ни слова, поднимает лицо, чтобы посмотреть мне в глаза. Я не вижу в ней никакого несовершенства. - А чем еще ты занимаешься? - Говорю я и в глубине души задаюсь вопросом, действительно ли я собираюсь это сделать. Собираюсь лечь в постель с другой впервые за два года. Ну, а почему я не должна? Ты моя любовница, а не официальная супруга. Мы не женаты, ты и я. А даже если бы и были, кто ты такая, чтобы перечить моим желаниям? Кто есть кто? У меня есть свои потребности. И учитывая, кто я такая, учитывая, что я должна сделать, я думаю, что будет только справедливо, если они будут исполнены. Я не такая, как обычные люди. - Я сделаю все, что вы пожелаете, ваше величество, - отвечает она. Механический ответ, и все же он волнует меня. Эта девушка полностью в моей власти, так, как ты никогда не была с тех самых пор, как сказала: "Неужели ты действительно не отпустишь меня?" Эта девушка не может просить меня ни о чем подобном, да и не осмелится. Она мне не ровня. Ни в малейшей степени. Золотые гвоздики сверкают в мочках ушей, золотые браслеты звенят на запястьях и лодыжках. Топ у нее полупрозрачный, с вырезом почти до пупка, юбка – чуть больше набедренной повязки. Какая она хорошенькая. Она миниатюрная, ниже тебя ростом, но ноги у нее стройные, а все тело красиво опрятное и компактное. Она хороша была бы подо мной. Я точно знаю, как бы я удерживала ее, распластывала, использовала. И что-то в этих глазах, и в томных губах говорит мне, что я не буду разочарована. Она не первая, на кого я пялюсь. Я была довольно... беспокойной в последний месяц. Возможно, это потому, что мы так быстро приближаемся к завершению моего грандиозного замысла. Возможно, у меня просто слишком много нервной энергии. Но из всех женщин, которых я видела, она самая красивая, самая соблазнительная. - Все что угодно? - спрашиваю я. - С радостью, - шепчет она. Вероятно, это не слишком большое преувеличение. Шанс услужить королеве пиратов вознесет ее на вершину славы. Кто бы не захотел сделать что угодно для меня? Или позволить мне сделать что угодно с ними? Мне нет необходимости принуждать этих девушек, даже если они рабыни. Нисколько. На этот раз я ласкаю ее подбородок. Ее кожа нежна, как лепесток. Нигде ни следа грязи. Ни одного заблудившегося листочка или ветки. Ее огромные глаза закрываются, ресницы порхают по щекам, как бабочки. Потом, внезапно, я представляю себе твое лицо передо мной. Я вижу, как твои карие глаза, такие верные и правдивые, расширяются от непонимания этой сцены, а затем от нарастающего ужаса. Точно так же, как в тот день, когда я покинула тебя, в мой последний день рабства, когда я увидела, как твое сердце разбилось прямо у меня на глазах, когда я сказала тебе, что ухожу. Когда ты поняла, что я бросаю тебя, ту, которая всегда стремилась лишь любить меня, дать мне лучшую и более безопасную жизнь, чем та, которую, как ты думала, я вела. И ты не так уж сильно ошиблась. Мысленно я вижу, как бледнеют твои щеки, как ты кусаешь губы, как ты смотришь куда угодно, лишь бы больше не встречаться со мной взглядом. Я вижу, как ты крутишь пальцы и заламываешь руки. Я вижу, ты уходишь. Я вижу, как ты уходишь. Потому что, устав от того, что тебя оставляют, ты уйдешь первой. Я в этом уверена. - Уходи, - говорю я, мой голос хриплый и тяжелый даже для моих собственных ушей. Рабыня смотрит на меня с удивлением, а потом со страхом, неужели она обидела меня? Я отворачиваюсь от нее и раздраженно машу рукой. Я слышу мягкое шуршание ее обутых в сандалии ног, когда она убегает. Я прикажу перевести ее на другую станцию. Если я недостаточно сильна, чтобы противостоять искушению, то лучше убрать его. Я встаю, подхожу к иллюминатору кают-компании и пытаюсь обрести покой при виде моей Коронованной Лилии в главном доке. Мое сердце бьется с поразительной быстротой, так сильно, что мое тело буквально трясется от этого, даже сильнее, чем в бою. Это было близко... Я почти... я почти… Но нет. Я не предала единственного человека во вселенной, который никогда, никогда не предаст меня. Сегодня я совладала с собой, чтобы защитить то, что не могу позволить себе потерять. Даже если это и оставляет горький привкус отрицания во рту. Кто ты такая, чтобы отказывать мне в чем-либо, даже не зная об этом? В высшей степени раздраженная, я возвращаюсь на свой корабль, а оттуда в нашу каюту. Ты наверняка будешь копаться в саду, так что у меня будет несколько часов тишины и покоя, прежде чем я соберу своих генералов сегодня вечером на совещание по стратегии. Мне это нужно. Я не в духе и не отказалась бы от стакана ... чего же еще? Вина. Или что-нибудь покрепче. Но когда дверь в нашу комнату за мной закрывается, я слышу, как ты ходишь по спальне. Я вздыхаю. Вот тебе и одиночество. - Мира? - ты зовешь меня, твой счастливый, влюбленный тон так отличается от мурлыканья рабыни. - Это ты? Это я? А кто еще это мог быть? Никто другой не может войти без твоего разрешения, да ради бога. Но я подавляю свою ворчливость и говорю только: - Конечно, - направляясь в спальню. - О, хорошо! - отвечаешь ты. - Я надеялась, что ты вернешься до вечера. Сегодня я рыскала по магазинам и увидела кое-что, что заставило меня подумать о тебе, так что я... эй, а ты знала, что никто никогда не позволяет мне ни за что платить? Я невольно улыбаюсь. В конце концов, ты действительно очаровательна. - Поразительно, - отвечаю я, входя в комнату. Тебя нигде не видно, но потом я понимаю, что ты копаешься в ванной. - То есть я бы хотела, - жалобно говоришь ты из-за двери. - Можно подумать, что спустя два года люди уже знают, что у меня есть деньги. - Я едва не смеюсь. - Но мне даже не нужно говорить им, что я с тобой. Все они просто... знают. Конечно, они знают. Я распространила твою фотографию в течение нескольких часов после твоего прибытия на мой корабль, чтобы все могли видеть, кто ты, и понять, что если ты попадешь в беду, то тот, кто ответственен за это, будет долго и страшно умирать. Я делаю так каждый раз, когда мы переезжаем на новую станцию или новую планету. И ты никогда, никогда не выходишь за пределы этого корабля без того, чтобы тебя не сопровождал член моей Почетной Гвардии. Не шпион, а защитник: это специальные люди, которым я доверяю. И я не позволю никому причинить тебе вред. Разве тебе этого недостаточно? Разве это не должно быть доказательством моей привязанности, помимо каких-то глупых понятий о верности или любви? Будет ли это действительно таким ужасным нарушением, если я просто найду какую-нибудь хорошенькую женщину для траха и затащу ее куда-нибудь? - Ну, в любом случае, - говоришь ты и выходишь из ванной, застенчиво поглядывая на меня из-под упавших на глаза волос. Мои глаза широко распахиваются. На тебе платье, какого ты никогда раньше не носила: насыщенного винно-красного оттенка, с глубоким вырезом, предлагающим мне прекрасный вид на твою кремовую кожу и полные груди. Платье скроено из шелка и шифона, оно трепещет и льнет к тебе, как нежный любовник. Ты не носишь никаких украшений, никаких украшений или драгоценных камней, за исключением твоих ярких темных глаз. Я застыла на месте. Ты прикусываешь губу и с надеждой улыбаешься мне. - Тебе нравится? - говоришь ты и смущенно дергаешь за тонкую юбку. - Дама-продавец сказала, что оно хорошо на мне сидит. - Кто? - Она сказала, что мне очень идет этот цвет. - Дама? - Она была очень полезна, - добавляешь ты, и все, о чем я могу думать, это то, что кто-то еще видел тебя такой? Дама? Продавец? Чьи-то глаза коснулись тебя, и это зрелище не для меня одной? Ты выставляла себя напоказ, как рабыня? - Я как увидела его в витрине, сразу и подумала, что оно очень красивое, - продолжаешь ты, не обращая внимания на то, как меня провоцируешь. Мне становится трудно дышать. - Я имею в виду, я не совсем уверена, что мне идет, но… Потом ты смотришь на меня и моргаешь. Интересно, что ты видишь в моих глазах; очевидно, это заставляет тебя краснеть. - Тебе нравится? - снова шепчешь ты и приближаешься ко мне, протягиваешь руку, чтобы коснуться моих рук, взять мои руки в свои. - Куда ты его надевала? - спрашиваю я онемевшими губами. - А? - Ты снова моргаешь. - Только здесь. Ну, то есть я примерила его в магазине, но не думаю, что смогу ходить в нем по кораблю. - Ты хихикаешь, а потом твои глаза расширяются. - Гм ... я имею в виду, ты ведь не хочешь, чтобы я так делала, не так ли? Я прижимаю тебя к себе, я целую так сильно, что, наверное, тебе больно, я хватаю ладонью шелк и просовываю руку под него. О боже. Ты обнажена внизу. Ты взвизгиваешь и целуешь меня в ответ. Это хорошее начало, но это только начало. Я собираюсь трахнуть тебя так сильно, что ты не сможешь ходить. Ты кладешь руки мне на плечи и отрываешь свой рот от моего. Я издаю протестующий стон, но ты мягко толкаешь меня, выходя из моих объятий. Ты так ярко краснеешь, становясь цветом как одна из твоих роз, и опускаешь глаза, поднимая дрожащие пальцы к верхней части спины. И снова я не могу пошевелиться. - Там, там застежка, - бормочешь ты и снова смотришь на меня со своей застенчивой улыбкой. - Ты хочешь, чтобы я... - Я не могу говорить. Я молча киваю. - Хорошо, - снова шепчешь и открываешь эту невидимую застежку. Короткий верх платья распахивается, шелк стекает по бархатной коже, обнажая обе груди. Я помню, как впервые увидела их, когда прижала тебя к дереву и показала, на что способно твое тело. На этот раз меня не остановят. На этот раз, когда я притягиваю тебя к себе, я иду ва-банк, сразу бросая нас обеих на кровать. Ты лучезарно улыбаешься мне и говоришь: - Тебе нравится мое новое платье! - прежде чем запустить пальцы в мои волосы. Твой голос дрожит от восторга. Ты не пользуешься духами, но я чувствую твой запах, который с каждой секундой становится все более влажным и готовым, который головокружительнее любого благовония. Я подтаскиваю тебя к краю кровати и задираю подол. Потом падаю на колени, раздвигаю твои ноги и пью. Пресная вода и вино – в сущности одно и то же. Я пью до тех пор, пока мое лицо не становится мокрым, а ты не начинаешь кричать. Я чувствую, как ты трепещешь, я чувствую, как ты сжимаешься вокруг моего языка, я слышу, как ты издаешь последний вскрик, а потом я тоже чувствую это – эту глубокую пульсацию и сжатие внутри меня, этот возвышенный спазм удовольствия, и я должна остановиться задыхаться у твоего бедра, пока кончаю. Я поражаюсь этому: я все еще могу кончить, просто трахая тебя. Я помню, как это случилось в первый раз, и не случайно именно тогда я прижала тебя к дереву. Как это меня потрясло. Хотя, наверное, это должно было меня просветить. Мне следовало бы понять, во что я ввязываюсь, что это игра, которую я не смогу выиграть, и что когда я попытаюсь остановиться, как после того, как ты впервые имела глупость сказать мне, что любишь меня, я обречена на проигрыш. Как я могу сопротивляться этому? Сопротивляться тебе? - О боже, - стонешь ты, и я, задыхаясь, смеюсь, уткнувшись в твое бедро, прежде чем встать на дрожащие колени. Я преклонила перед тобой колени. Ни перед кем, кроме тебя. И видя тебя лежащей здесь на нашей кровати такой: раздвинутые ноги, с платьем вокруг талии, потная, обнаженная грудь вздымается, я знаю, что сделаю это снова в мгновение ока. Я еще не закончила с тобой. Я приобнимаю тебя за талию, поднимаю, и тащу на середину огромного матраса. Ты держишь меня за шею и ласково шепчешь что-то, ошеломленная страстью. Ты целуешь мою липкую щеку и одариваешь меня счастливой улыбкой, сияющей невинностью. И как тебе это удается, я хочу знать. Как ты можешь с таким ликованием подчиняться всему, что я прошу у тебя в постели, каким бы возмутительным оно ни было, и при этом оставаться чистой, как снег? Как так получилось, что ты – это ты, почему я не могу разобраться в тебе, почему я никогда не могу докопаться до сути, что бы я ни делала… Я вгоняю свои пальцы в тебя, как будто пытаюсь сделать именно это. Ты выгибаешься и стонешь, закусив губу. Ты сейчас здесь такая нежная и чувствительная, и это очень плохо. Но когда ты извиваешься на моих пальцах, я думаю, что ты не слишком возражаешь. - М-м-мира, - всхлипываешь ты, называя меня по имени. Ты никогда не называешь меня так, даже в присутствии других. (Хотя однажды ты назвала меня "Помощницей" в постели и очень смутилась.) То, чем ты являешься для меня, я являюсь и для тебя. Равной. И ты любишь меня. Я никогда тебя не отпущу. Это я тебе тоже говорила. Тогда ты мне не поверила, и я уверена, что не веришь до сих пор. Я никогда ни в чем тебе не отказывала. Но в такие минуты, как эта, когда мы всецело вместе, я знаю, что никогда не позволю тебе расстаться со мной, потому что ты –единственное, что я не могу потерять. И если ты уйдешь, если ты попытаешься уйти – в Империи не останется места, до которого я не доберусь, ни одного мегаполиса или захудалого аванпоста, который я бы не вывернула наизнанку, ни одного мира, который я бы не разорвала на части, чтобы найти тебя. Я буду преследовать тебя до последнего вздоха. И когда я найду тебя, я верну тебя к себе и буду приветствовать тебя так нежно, как будто ты только что вернулась с прогулки. Потому что ты единственный человек, которого я не могу потерять, ты единственный человек, которому я не могу причинить боль. Я раньше причиняла тебе боль. Я знаю, каково это. Я не смогу сделать это снова. Так что это действительно сэкономит нам всем много времени и сил, если я буду держать свои руки при себе и не дам тебе повода сбежать. Разумное решение, я полагаю. А потом я перестаю быть разумной и погружаюсь в запах твоих волос и в ощущение веса твоего тела на мне. Зачем мне хотеть большего? - Такая прекрасная, - сквозь стон говорю я, слова, которые я никогда не говорила никому, кроме тебя. - Такая красивая. - Мира, - снова шепчешь ты, открываясь, покоряясь мне и отдаваясь моей воле.

_____________________

Энди уставилась в потолок, а Мира положила голову ей на плечо. Ее дыхание стало медленным и ровным, когда она собственнически погладила обнаженную руку Энди; в конце концов, ее движения тоже замедлились, а ее тело обмякло рядом с Энди во сне. Она явно измотала себя, и неудивительно. Она так много трудилась в последние месяцы, когда флот мятежников все ближе подбирался к родной планете, все ближе к победе и захвату Империи. Ей нужен был отдых. Энди разбудит ее до того, как она отправится на встречу со своими генералами (это же сегодня вечером, не так ли, в восемь? Или в девять?) Тем временем Энди гладила ее по волосам и пыталась успокоить собственное дыхание. Значит, платье было отличным ходом. Энди счастливо улыбнулась своим мыслям. Было здорово немного встряхнуть рутину. Здорово сделать то, чего Мира от нее не ожидала. Конечно, в последние два года Энди старалась стать более интересной в целом. Она много читала о политике, военной стратегии и прочем, а не только книги о растениях и науке. Она хотела быть частью, пусть даже маленькой, воздуха, которым жила и дышала Мира, а это означало, что она не будет тупо смотреть перед собой, когда Мира начнет говорить об атакующих формированиях, стратегиях космофлота или глупости Имперского парламента. Она была почти уверена, что это работает. Во всяком случае, Мира казалась довольной, когда Энди отваживалась сделать ремарку в ответ на одну из ее обличительных речей, хоть если Энди и не была одним из опытных тактиков, которых королева держала рядом. Что касается всей этой истории с рабынями, ну, это было примерно то же самое, предположила Энди. Конечно, были женщины, которые были более экзотичными и сексуальными, чем Энди. Но у Миры не хватило духу сбиться с пути. Когда она решала что-то сделать, она полностью посвящала себя этому; Энди поняла это довольно быстро, как только начала жить с ней на корабле. Она многое поняла. Люди думали, что Энди ничего не замечает, что она не знает, что происходит у нее под носом. Но Энди могла видеть, когда взгляд Миры блуждал по хорошенькой полуобнаженной девушке, и она могла слышать шепот и пересуды людей. И хотя только глаза Миры блуждали, а шепот оставался лишь шепотом, все равно было больно. Энди не хотела быть скучной в постели так же, как и вне ее. Она хотела, чтобы Мира была счастлива, чтобы она не жалела о том, что сделала. Кроме того, это было очень весело. Энди знала, что не сможет одеться как рабыня. Только не с этими браслетами, набедренными повязками и всем прочим. Она будет выглядеть идиоткой, и Мира в мгновение ока раскусит ее. Но она чувствовала себя восхитительно непослушной, когда примеряла полупрозрачное платье с глубоким вырезом, и даже милая старушка в магазине понимающе подмигнула ей. Шалить было весело. Очевидно, Мира хотела бы, чтобы она чаще так делала. Энди, наверное, с этим справится. В конце концов, они обе наслаждались этим. Судя по боли между ног Энди, Мира действительно насладилась этим. Хорошо. Энди могла дать Мире то, что она хотела, то, что ей нравилось. Похоже, у нее это неплохо получалось. Даже лучше, чем у кого-либо другого, потому что, если уж на то пошло, Мира ведь остановилась на Энди, хотя могла бы просто оставить её на отцовской станции и носиться по всей звездной системе вместе со всеми симпатичными женщинами, которые ей нравились. Но вместо этого Мира любила только Энди. Даже нуждалась в ней: она сама так сказала. Она тоже любила ее – Энди давно поняла это, хотя Мира все еще отказывался говорить об этом вслух. Энди закатила глаза. Мира думала, что она такая умная, но когда дело доходило до некоторых вещей, она действительно становилась непрошибаемой, как камень. Что ж, чертовски хорошо, что рядом с ней Энди, которая присматривает за ней и делает ее счастливой. Никто другой, Энди знала это, наблюдая за Мирой, наблюдая за другими, никто другой никогда не делал Миру такой счастливой, как делает Энди. И это заставило Энди почувствовать себя великолепно. Даже заставляло ее чувствовать себя сильной. Да. Не то чтобы она собиралась позволить этому чувству ударить ей в голову или что-то в этом роде, но когда кто-то любит тебя так сильно, у тебя же есть власть над ним, не так ли? Энди снова усмехнулась, глядя в потолок. Это было довольно ловко. Она погладила Миру по голове и тихо засмеялась, когда женщина, все еще спящая, прижалась к ней ближе и что-то пробормотала себе под нос. Она всегда хорошо спала рядом с Энди. И это хорошо, учитывая весь этот стресс. Энди определенно даст ей отдохнуть до встречи в девять. Или в десять?

ТЕПЕРЬ ЭТО ВСЕ