Спичка

У Эммы рвет крышу от страха перед внешним миром. И наличие глухих стен бункера ни на йоту не успокаивает расшатанные нервы. Они снова в загоне, как скотина на убой. И те, кто настроен разделать их тушки, точно не расслабляются под классическую музыку в теплом жилище. Они ищут. И, рано или поздно, подземное убежище найдут и выкурят всех детей отсюда как испуганных зверьков. А могут и сразу закоптить внутри. От сдавленных рыданий в висках глухо пульсирует и отдается болью где-то в районе лобной кости. В ушах шумит кровь. Девочка сидит на корточках в библиотеке, потому что она максимально далеко располагается от столовой, которая к ночи переоборудуется в общую спальню. Кто-то из старших обязательно проснулся бы от любого звука, будь Эмма ближе к другому концу коридора. Жизнь за пределами стен заставила реагировать на малейшие признаки опасности в доли секунд. От этого ее ребята приобретали все большую схожесть с загнанными зверьками. Собственная слабость перед демонами и людьми с фермы приводит в бешенство и отчаяние одновременно. Они всего лишь дети. И против солдат с огнестрельным оружием у них шансов не останется. Если у них и получалось выходить сухими из воды после очередного преследования, то нет никаких гарантий, что получится еще хотя бы один раз. Всем пришлось повзрослеть в рекордные сроки, чтобы просто остаться в живых. Только этого было недостаточно. Если у Эммы убийство животинки в лесу выбивало почву из-под ног, то стрелять в демона или, того хуже, в человека, казалось чем-то немыслимым. Мерзко грызло у затылка осознание того, что в конечном итоге им придется взяться не за самодельные луки, а за серьезный огнестрел, если они хотят отвоевать свое право на жизнь. Девочка царапает ногтями черные цифры на шее и зажимает зубами пальцы второй руки, потому что болит, кажется, уже каждая часть тела. Даже не позволяет себе скулить, чтобы не будить остальных. Ребра будто складываются гармошкой, когда она рвано дышит, чтобы в глазах не темнело. Рана на месте левого уха сильно ноет и, похоже, будет кровить до утра. Эмма знает, что встанет под пули за любого из «своих» детей, если это понадобится. Даже не будет думать. Потому что если начать думать об этом, то инстинкт самосохранения и животный ужас возьмет верх. Она так и принимает решения – не давая себе думать, потому что иначе не справится с собственной природой. Девочка сипит и трет мокрые глаза ладонями. Ты не отступишь назад, если не дашь себе подумать об этой возможности. Она пообещала не сдаваться, а обещания мертвым не нарушают. Скрип дверных петель в противоположном конце комнаты заставляет почти подскочить на месте. Сердце колотится в бешеном темпе. Из-за слез даже не сразу удается разглядеть, кому кроме нее не спится. Рэй устало смотрит на съежившуюся в углу подругу. И ему не то что бы удивительно – знал, что не бывает людей, сотканных из солнечного света и безусловного счастья. Что он моральную поддержку оказывать попросту не умеет, тоже знает хорошо. У Рэя внутри буря уже улеглась, уступая место какому-то холодному отчаянию, ощущению себя зверем в клетке. На него эти семь метров над головой очень сильно давят. Даже не знает, что может по существу сказать ей, чтобы хотя бы немного успокоить, поэтому подходит ближе и опускается перед девочкой на колени. Ему, кажется, нежные поддерживающие жесты не свойственны на генетическом уровне. Рука, поднятая в попытке погладить чужую бледную ладонь, как-то неловко повисает в воздухе. Тринадцатилетние мальчики не могут выполнять задачи серьезных психологов, даже такие особенные как Рэй. А как они предполагают держаться дальше, если не в состоянии помочь ни друг другу, ни самим себе? Эмма смотрит на него потухшими зелеными глазами и пытается отыскать хоть какие-то эмоции в его лице. И из-за их полного отсутствия начинает будто проваливаться сквозь пол. Как будто больше не за что цепляться. У нее разрывается голова от невыплаканных слез и сдерживаемого крика, а Рэй сидит перед ней и просто не может ей ничем помочь. Эмма сжимает ладонями ворот его пижамы и рывком прижимается своими губами к его. В последней попытке спасти саму себя от грызущего одиночества. Мальчик упирается рукой в стену за ее спиной. Слабо соображает, что происходит, в принципе. У нее больное отчаяние и животный ужас под ребрами, и сердце колотится так, что Рэй буквально слышит его глухие удары. У нее влажное лицо и полное отсутствие умения целоваться, если судорожные движения ее губ можно назвать поцелуем. Она цепляется пальцами за его плечи и больно впивается ногтями – хватается за него как за спасательный круг. Рэю бы беспокойно спать в столовой на одном матрасе с Доном и ворочаться от кошмаров, но он сжимает чужую спину в объятии и гладит-гладит-гладит рыжие непослушные волосы. Он не может ей пообещать, что все будет хорошо или что они обязательно найдут выход, даже то, что они проснутся к завтраку живыми – в мире за стенами Грейсфилд ни на что нет гарантий. Просто ему до одури хочется, чтобы Эмма не погасла как спичка в замурованном бункере в семи метрах под землей.