the enemies

Гермиона уже утратила счёт проведённым в странствованиях дням в попытках отыскать разбросанные по миру крестражи. Их с Поттером вылазка в Годрикову Впадину едва не стала для них конечной точкой в их затейливом путешествии, и Гермиона с Гарри трансгрессировали в Королевский лес Дин, убравшись подальше от родины основателя их родного факультета. Выбравшись в утренний полумрак и заступив на дежурство вместо ушедшего спать Гарри, Гермиона развела у палатки огонь и разместила над ним крохотный походный котелок. Стылая земля не позволяла рассиживать на ней слишком уж долго, и Гермиона вытащила из палатки одеяла, захватив «Жизнь и обманы Альбуса Дамблдора» Риты Скитер. Вода в котелке зашипела, когда Гермиона бросила в неё несколько щепоток толчёных хвойных иголок и припасённого ещё в Норе сушёного тимьяна. Изо рта валил пар, и Гермиона, запихивая ноги в очередные вязаные носки, поудобнее разместилась с биографией чародея в груде наваленных на землю одеял. Внушительная подробность и величина собранного материала поражала – особенно заинтересовала колдунью глава про семью Альбуса Дамблдора, ведь даже Гарри, вероятно, ничего подобного о чародее не знал. Конечно, Скитер была прославленной, рьяной охотницей до искажающих действительность интерпретаций и наглой клеветы. Но в подлинности размещённых в биографии писем директора Грейнджер не сомневалась. В воздухе стоял отчётливый запах свежескошенной травы, удобрений и порошка – на заднем дворе досушивались кофты и носки. Смахивая с ладони назойливое насекомое, Гермиона разглаживала хлопковую скатерть для празднования Дня рождения Гарри. Едва Молли подала жаркое, запечённую картошку и пирог с патокой, размещённое за столом семейство заметило быстро шагающего к Норе Министра. Руфус Скримджер предприимчиво, словно зачитывал очередной мракоборческий отчёт, говорил о завещании Альбуса Дамблдора и поочерёдно передал каждому – Гарри, Рону и Гермионе – завещанные чародеем вещи. Кроме древнего издания «Сказок Барда Бидля» Гермионе предназначалось письмо – серый пергамент, скреплённый заклинанием от любопытных чтецов. Пергамент Скримджер передал ей уже перед тем, как трансгрессировать, у границы чар, защищавших Нору, предварительно обратившись к Грейнджер с просьбой сопроводить его в этой краткой прогулке. «Передать Гермионе Джин Грейнджер моё письмо вдали от чужих глаз, в особенности – от Гарри Джеймса Поттера и Рональда Биллиуса Уизли» – таковым было последнее волеизъявление Альбуса Дамблдора, закреплённое в предназначавшемся для Троицы завещании. – Что ж, мисс Грейнджер. Похоже, что с Альбусом Дамблдором Вас связывала определённая история. Знайте, Министерство всегда готово оказать содействие… Потирая в руках пергамент, Гермиона почти не вслушивалась в речь пытливо уставившегося на неё Руфуса Скримджера. – Мисс Грейнджер, как Вы думаете, почему Альбус Дамблдор оставил письмо лишь Вам и – более того – был озабочен скрытностью его передачи? – Не представляю. А если бы и представляла... –То ни за что не сказали бы. Ведь, как и мистер Поттер, Вы остаётесь целиком и полностью человеком Дамблдора, – и Скримджер, одарив Гермиону мрачным взором, мгновенно трансгрессировал. Уже когда все разбрелись, и ведомые в ночи разговоры стихли, Гермиона, осторожно выбравшись из Норы, устроилась на глиняном цветочном горшке, в саду. Судорожно насытив лёгкие воздухом, колдунья коснулась палочкой пергамента, и тот с тихим хрустом раскрылся, ложась в дрожащие, вспотевшие от беспокойства ладошки. «Гермионе Джин Грейнджер

Мисс Грейнджер. Если Вы держите и читаете сейчас это письмо – значит, всё завершилось наилучшим образом, и наша стратегия обрела успех. Вы продемонстрировали высочайшее владение колдовством, искусно расшифровали древние рунические писания и отсрочили неизбежное ровно так, как я и надеялся. И прискорбно сожалею, что лишь здесь могу выразить Вам моё крайнее почтение и гордость. Вероятно, Вы жаждете разъяснений. Осмелюсь же предположить, что все эти дни после произошедшего в Хогвартсе Вы яростно корили себя за случившееся. Что, несомненно, было совершенно напрасно, ведь, повторюсь – всё пришло к затеянному исходу, и в этом – Ваша большая заслуга. Вы оставили в тайне от друзей ненавистную для Вас связь и совершаемое в Выручай-комнате колдовство. Это было мудрое решение. И я был бы благодарен, если бы до определённых времён всё так и осталось. Не жалейте мёртвых, мисс Грейнджер. Жалейте живых. Ведь смерть – лишь очередное приключение.

Альбус Персиваль Вулфрик Брайан Дамблдор»

Гермиона памятовала о днях после упокоения Дамблдора. Как в исступлённом, маниакальном упорстве вновь дословно перевела изложенные в древних фолиантах инструкции в попытке убедить себя, что в совершённом колдовстве не было огрехов. Как подрывалась ночами в пропитанной холодным потом ночной сорочке от навещавших её в сновидениях ужасающих образов. Дамблдор со свёрнутыми под неестественными углами конечностями и дикими глазами настигал её в Запретном лесу. Или же она устремляла собственную палочку в грудь чародея, сбрасывая того с вершины Астрономической башни действием непростительного заклятия. И даже умиротворяющий бальзам был бессилен перед вторгающейся во сны тревогой. Крайней точкой стало произошедшее в ночь перед предстоящей операцией «Семь Поттеров». Гермиона вычищала стол в своей комнате от старых пергаментных свитков и поломанных перьев, когда кожу предплечья вновь словно объяло огнём. Резко обозлённая и обескураженная столь неожиданным объявлением, Гермиона, рванув ткань свитера вверх, успела прочесть «Это не твоя вина». Поднявшаяся, словно перестоявшее на огне зелье, ярость захлестнула колдунью с той силой, что Гермиона – в неукротимом, бедственном порыве – ткнула палочкой в охватывающую кожу сталь в попытке содрать с себя это мерзкое клеймо. С чего Лестрейндж вообще взяла, что ей нужны её жалкие утешения? Бессмысленность всех сложнейших махинаций, всех бессонных ночей, проведённых с Исчезательным шкафом, и образ покоящегося в камне Дамблдора – как абсурдный исход всех её попыток сделать всё верно, – словно впервые во всей своей монументальности рухнули на Гермиону. Да с такой ужасающей мощью, что лишь спустя мгновения Грейнджер заметила, как по нежной коже струится тёплая, густая кровь, окропляя ковёр. Ни одно известное ей заклинание не способно было содрать с кожи стальной обод, и все её попытки засвидетельствовали себя лишь свежими рубцами. Письмо Дамблдора одарило её долгожданным, желанным успокоением. И хоть Гермиона так до конца и не осознавала собственную роль в затеянных чародеем деяниях – даже сейчас, сидя на оледеневшей земле в Лесу Дин и на сотый раз пробегаясь глазами по косым строкам, ей было этого достаточно. Беспокоясь о частоте появления странного, похожего на глаз, изображения, Гермиона предложила навестить Ксенофилиуса Лавгуда, ведь тот, по словам Гарри, совершенно точно знал о значении этого незамысловатого рисунка. Уничтожение крестража и возвратившийся чудесным образом Рон заметно подняли боевой дух Троицы. Ксенофилиус был чудаковатым чародеем, но подёргивающийся глаз, рваные, нервные движения и постоянно ожидающие, устремлённые в окно глаза были делом необъяснимым и подозрительным даже для такого чудака. И лишь когда Лавгуд сорвался с места, дабы приготовить ещё настоя лирного корня для своих гостей, и скрылся в крохотной кухне, Гермиона резко вздохнула от возникшего на коже забытого, болезненного ощущения. И, пока отвлечённые Гарри и Рон рассматривали висящие у стены зачищенные черепа зверей, Гермиона одёрнула ткань и заметила исчезающую гравировку, складывающуюся в единственное слово – «Беги». У неё существовала сотня причин не доверять Лестрейндж, раздражённо забыть о появившемся на предплечье предупреждении. Но отчего-то в сознании всколыхнулись успокаивающие строки Дамблдора, доверительно твердящие о том, что Гермиона всё сделала верно. И, повинуясь инстинкту, Гермиона в два шага пересекла гостиную, схватила за локти всё ещё стоящих к ней спинами друзей и трансгрессировала. Последнее, что она заметила в окне, прежде чем их поглотила несущая за многие миль отсюда тьма – устремлённые к жилищу Лавгудов Пожиратели смерти. А затем были бесконечные рассуждения о местонахождении оставшихся крестражей. Разглагольствования о существовании Даров Смерти, о которых успел поведать Ксенофилиус. И в неосторожности обронённое Гарри «Волан-де-Морт», на чьё имя было наложено вето. В одночасье объявившиеся егеря не церемонились. Сопротивляться извергам, да ещё и при их численном превосходстве, равноценно наставить на себя палочку и произнести «Авада Кедавра». Один из егерей – с испещрённой шрамами рожей и зловонным дыханием – резко обрушил кулак на скулу девчонки, отчего зрение той мгновенно рассеялось и заволоклось. Последовавшие за этим глухие удары под рёбра заставили колдунью сгорбиться и упереться коленками в стылую землю. Гермиона была уверена, что некоторые из рёбер треснули или вовсе переломились. Конечный удар приземлился тяжёлой ступнёй аккурат в хребет. Без всякой способности удержать равновесие Грейнджер завалилась ничком, набрав в рот жухлых листьев. Словно сквозь пелену до неё доносились всхлипы и упёртое кряхтение. Через мгновение все её конечности болезненно сдавило, а лёгкие лишились остатков воздуха – они трансгрессировали. «Где вы взяли этот меч?», «Жалкое отродье», «Вон из поместья!». «Цисси, сюда её». «Укрепляющий раствор, Экстракт бадьяна, Крововосполняющее зелье – неси всё сюда». Казалось, на веки возложили свинцовые гирьки, а всё тело – поместили в застывший цементный раствор. Конечности не подчинялись хозяйке, а смелая попытка сесть в стремительно пробежавшейся по жилам тревоге отозвалась в рёбрах резкой судорогой и вырвавшемся наперекор воли рычании. – Ляг, дурная. Эту сквозящую в вибрирующем низком голосе насмешку Гермиона не спутала бы даже на смертном одре. Хотя, судя по отдающейся в каждой кости агонии, она была близка к этому состоянию. В яростном, бессмысленном стремлении Гермиона, пытаясь удержать вес на дрожащих, упёртых в простыню ладонях, вновь сделала попытку сесть, по-прежнему не представляя, где находится. – Мисс Грейнджер, – чьи-то тёплые пальцы коснулись плеч и с аккуратностью и настойчивостью заставили колдунью приземлиться обратно на подушки. – Вы лишь навредите себе, не упрямствуйте. Этот же голос – ровнее, шелковистее – был Гермионе не знаком. Пытаясь затравить на задворки сознания томительную муку, что терзала каждую клетку обессиленного тела, Гермиона разлепила веки, рассматривая маячащие во мраке образы. У изножья кровати на кованом стуле восседала мать Драко – Нарцисса. Весь её образ – выдерживаемая в строгости осанка, сведённые колени и покоящиеся на них ладони, обхватывающие склянку с зельем – внушал впечатление крайней напряжённости. Она осторожно взирала на Гермиону, вероятно, в готовности, что та вновь решит в горячке подорваться с постели. «Бежать. Прятаться. Защищаться». – Бежать она собралась, прятаться, – даже не видя Лестрейндж, Гермиона затылком чуяла эту врезающуюся в мраморное выражение усмешку. – Далеко ли убежишь с раздробленными рёбрами, а, птичка? Слабый, яростный рык, зародившийся в одночасье в грудине, меж расщеплённых рёбер, обжог трахею и вырвался странным, клокочущим рёвом. Поспешно сорвавшись со стула, отчего стеклянный сосуд упал из ладоней и вдребезги разбился о пол, Нарцисса уселась рядом, обеспокоенно удерживая Грейнджер от очередного порыва добить себя окончательно. – Кажется, я уже говорила тебе – не лезь ко мне в мозги, – колдунья закашлялась, буквально выплёвывая последние слова, и зажмурилась – вся плоть вновь горела, кости ломило. – Я тебе жизнь спасла, – раздалось дребезжащее шипение аккурат возле уха, отчего юная колдунья резко дёрнулась и вперилась в сверкающие огнём чёрные глаза в двух дюймах от её собственных. – Попробуй быть хоть немного благодарной. – А как насчёт твоих бесконечных игр? Насылаемые под действием Протеевых чар пустые послания, заставляющие плоть люто гореть без огня. Знатно повеселилась? За это мне тоже быть благодарной? Гермиона в исступлённой, яростной агонии вытесняла из себя рвущуюся злобу, легко срывающуюся с дерзких уст, прекрасно понимая, что может поплатиться жизнью после каждого злостно выброшенного в Лестрейндж слова. И Грейнджер нарекла бы свихнувшимся всякого, кто рассказал бы ей подобное, если бы не узрела сама. Но, разверзаясь в своей тираде, колдунья заметила, как становится строже выражение Нарциссы при упоминании «забав» Беллатрикс. И как Лестрейндж украдкой бросает кроткий взгляд на сестру, поспешно отводя глаза куда-то в сторону. – Где Гарри и Рон? – Мальчишки в подвале, – бесцветно бросила Лестрейндж, подошвой раздавливая осколок склянки. – И с ними всё в порядке, – поспешно произнесла Нарцисса уже вновь поднимающейся на локтях Грейнджер. – Вследствие аппарации Вас расщепило. Потеря крови, раздробленные четыре ребра и множественные гематомы, – она сдержанно склонила голову, безмолвно выражая сожаление о произошедшем. – Мы разместили Вас здесь – для них же Беллатрикс забрала Вас на допрос. Ведь, я полагаю, Вы сохранили в тайне связь с моей сестрой. Грудная клетка Гермионы тяжело вздымалась, сонливость невыносимо давила на глаза, но она упорно сдерживала манящее, желанное забытье. – Убедило ли их это, – Гермиона горько усмехнулась, тут же хватаясь за дёрнувшееся в болезненной судороге ребро. – Едва ли в любом другом случае, при подобных обстоятельствах, Ваша сестрица поборола бы в себе искушение вдоволь насладиться жертвой. Сомневаюсь, что лишь сказанные слова убедили их. – Заживление ран, особенно таких – процесс крайне тягостный, в Вашем же случае – почти невыносимый, – многозначительно произнесла Нарцисса, вставая с койки. – Будьте спокойны, мисс Грейнджер – Вы заставили их убедиться. И с этими словами Нарцисса скрылась за дверью, оставляя замершую у тлеющего огня, словно изваяние, Беллатрикс и Гермиону, истощённо проваливающуюся в сон. Колдунью навещали в сновидениях холодные, крепки цепи, овивающие ноги; шершавые верёвки, узлами защемляющие запястья. Всполохи Адского пламени опаляли плоть обнажённой колдуньи – словно для издёвки или же прозаичной забавы, отчего стыдливое, обречённое унижение расползалось по нейронным нитям. Сам Демон, облачённый в огонь, острыми когтями вспарывал подрёберные впадины, населяя образовавшиеся уродливые борозды раскалённым, вязко стекающим железом. – Уймись! Колдунья беспорядочно шарила ладонями в пространстве – «отогнать Демона, не дать разодрать её окончательно». – Грейнджер! Вздрогнув с той силой, что сердце с грохотом провалилось на дно опустошённого желудка, Гермиона очнулась – Лестрейндж нависала над колдуньей и цепкой хваткой удерживала мгновением ранее бьющуюся в приступе за запястья. – Какого чёрта ты творишь? – Не даю тебе переломать собранные по кускам кости! – Я не хочу твоего участия. И тебя здесь не хочу! Сверженная непостижимой усталостью и хранимой под сердцем едкой, отравляющей рассудок злобой, Гермиона возвела едва подчиняющиеся ей руки к глазам, сдерживая рвущиеся рыдания. Всё безобразно растерзанное и бесстыдно выпотрошенное естество молило об умиротворении, сознание – о сладостном, дарящем упокоение забвении. Она едва препятствовала бедственной прорве в мысленной плотине, ограждающей её от окончательной потери контроля. И, собрав по крупицам ещё трепыхающуюся в сознании волю, разрезала звенящую тишину громогласным, сокрушительным «Нет!». Беллатрикс поражённо отпрянула, приземляясь на смятой простыни. – Не смей залезать в мои мысли, словно тебе туда тропа проторена, – тихо, словно вплетая в сказанное угрозу, произнесла колдунья и замерла на койке, по-прежнему закрывая глаза тыльной стороной ладоней. Мгновение, и Грейнджер вздрогнула от коснувшейся оголённых рёбер мокрой ткани. Нечто вязкое и дурно пахнущее размазывалось по её животу, межрёберным пазухам и под грудью. Боль стремительно отступала – Гермиона свидетельствовала лишь её неясные всполохи, словно увечья заживали уже порядочный срок. Затем она услышала, как тряпка с характерным чавканьем приземлилась в миску, а следом – стук каблуков и закрывающуюся дверь. Два бесконечных дня и две населённых беспокойными сновидениями ночи Гермиона сражалась с жаром, нагрянувшими в воспалённом сознании бреднями и едва выносимой ломотой в костях. Беллатрикс молча заносила в комнату свежезаваренные зелья, в полумраке бросая короткий взгляд на Грейнджер, что-то бессвязно шепчущую в горячке. Нарцисса обрабатывала раны – все её махинации были чётко выверенными, механическими. Сама же она пребывала в отстранённых мысленных рассуждениях. Лишь на третью ночь, вновь обработав уже заметно зажившие раны, она произнесла: «Вы должны покинуть поместье на рассвете». Они всё обставили так, словно Троице удалось сбежать. И всё это было непостижимым везением – договорённость Грейнджер с чистокровными сёстрами и самоуправство Гарри сложились, как две в совершенстве подходящие друг другу детали. И прежде, чем они трансгрессировали, Гермиона – вопреки душевном разладу – кратко кивнула, взирая в угольные глаза Лестрейндж, – и мгновением позже беглецов застигла тьма. В коттедже «Ракушка», на окраине Тинворта – у Билла и Флёр, – где они разместились сразу после бегства из поместья Малфоев, Гермиона впервые за долгое время обрела долгожданное, такое желанное успокоение. Хоть и на короткий срок. Она бродила по побережью Кельтского моря; часами сидела на ветреной местности – где заходящие на сушу водные гребни забирали с собой камешки, обломки ракушек и выброшенные штормом водоросли. И Гермиона пребывала в искренней благодарности Гарри за бессловесное понимание её стремления к одиночеству и стоическое удерживание Рональда, рвущегося до бесконечных утешений и повсеместного присутствия. Казалось, уже целая жизнь сплеталась из непрекращающихся исканий частей души Волан-де-Морта, передряг, кочевнического образа жизни и всяческих лишений. Сильнейшие чародеи увековечивались в истории, сражаясь со злом; зло же – иронично обращалось в нечто омерзительно светлое. И обращённая к злу ненависть, страстно, упоённо заселявшая естество – теперь превращалась в охватывающую сущность подневольную благодарность. И когда зло спасает тебе жизнь единожды – ты упиваешься успокоением в утверждении, что всё это хитросплетённое совпадение, воля звёзд и по неосторожности воплощённый замысел Создателей. Но если зло осмелилось сделать это дважды – ты исступлённо мечешься, отвергаешь абсурдную идею благодарности. Ведь истязателей, убийц, единиц морального вырождения так не награждают. Ты отвергаешь идею благодарности. И всё же обретаешь её. И в исходе – ты уже не представляешь, на чьей стороне сражаешься, и существуют ли эти стороны вовсе. И кто достоин величайшего презрения – бездействующий или сражающийся по все стороны баррикад? Вслед за перемещением из коттеджа «Ракушка» всё происходящее словно поставили на перемотку. Как старый диафильм. Ограбление «Гринготса» и бегство на изголодавшемся по воле драконе. Уничтожение крестражей – один за другим. Вновь уцелевший от убивающего заклятья Гарри. И действие словно замедлилось, лишь когда Тёмный Лорд был в шаге от свержения. Уцелевшие после осады каменные статуи – взрывавшиеся и разлетавшиеся на куски; с глухим треском рушащиеся массивные оконные рамы; какофония яростных криков и брани. Искусно избегая в неразберихе посылаемых заклинаний, Гермиона парализующим заклятием остановила несущегося к Рону со спины Пожирателя и внезапно застыла. Заслоняя головы от сыплющейся стеклянной крошки, по нагромождённым камням неловко перемещалась охваченная страхом Нарцисса, мёртвой хваткой вцепившись в ладонь Драко – оба были без палочек. А в шаге от них – Беллатрикс. Она не нападала. Искусная дуэлянтка, самая рьяная приспешница Тёмного Лорда, в совершенстве владеющая искусством боя – лишь оборонялась, совершенно забыв о своём Повелителе. И обороняла сестру с племянником, отчаянно спешащих к арочному проходу. Ты отвергаешь идею благодарности. И всё же обретаешь её. Сгорбившись под линией устремлённых поражающих заклятий, Гермиона пересекла зал, спряталась за поверженным каменным рыцарем и обратила Защитные чары в Беллатрикс, отражавшей атаку сразу четверых соперников. От мощи атакующих защитный барьер заклятий палочка рьяно трепетала в руках Грейнджер, норовя с треском развалиться прямо во вспотевших, скользких ладонях. И отведённых грандиозным усердием мгновений хватило, чтобы щит рухнул ровно в тот момент, когда Малфои и Лестрейндж оставили Большой зал. И однажды отсветы вспышек от заклятий обрели успокоение в поглощавшем их предрассветном свечении. Взрывы стихли. Лишь костры, свидетельствовавшие о едва стихшем сражении, потрескивали в охваченном сумраком разрушенном замке. А мгновением позже, подобно столкновению на небосводе сотен разрядов, раздалось охватываемое окрестности ликование. Волан-де-Морт был повержен. Школьная целительница, руководя добровольцами, обхаживала раненых – смазывала порезы зеленоватой мазью и сдабривала Экстрактом Бадьяна. Уцелевшие, отстоявшие сражение, рассредоточились по залу – кто-то рассеянно хлебал чай, навалившись на груду булыжников; кто-то, разместившись на обломках школьной скамьи, с задором вещал о состязании с Пожирателем смерти. В углу, на искорёженном пьедестале от горгульи, – всё с той же высеченной точёной осанкой – восседала Нарцисса, крепко стискивая ладонь Драко, беспокойно озиравшегося по сторонам. Словно осязая вперенный в неё пытливый взор, женщина подняла глаза и – безмолвно осознав, – без колебаний указала плечом на арочный свод. Гермиона поёжилась – в воздухе стоял запах весенней сырости и сохранившейся после сражения вековой пыли. Фигура в чёрном одеянии, словно выскобленная из мрамора и застывшая в эпохах, стояла посреди полуразрушенного моста. – Ты защитила меня. Они простояли в тишине, поддеваемые утренним ветреным порывом, долгие мгновения, прежде чем Беллатрикс произнесла эти слова. – Да. – И защитила мою сестру. Моего племянника. – Да. – Почему? – Пробую быть хоть немного благодарной, – довольная ухмылка заиграла на устах Грейнджер, и – к поражению юной колдуньи, – Лестрейндж следом одарила её кратким смешком. – Полагаю, всё же одну вещь я тебе задолжала, – произнесла Беллатрикс и выхватила из кармана мантии палочку, заставляя Гермиону рефлекторно отпрянуть в напряжении. Лестрейндж нахмурилась. Не вымолвив ни слова и сохраняя зрительный контакт с всё ещё настороженной Грейнджер, ведьма аккуратно, невесомо сместила ткань на её предплечье до локтя. Мгновение, и по искусному, замысловатому мановению палочки Лестрейндж охватывающее кожу стальное кольцо испарилось. «Лишь способные на прощение обладают одной из великих сил», – в сознании пронеслись сказанные ей, казалось, в прошлой жизни слова Альбуса Дамблдора. И на этот раз Гермиона позволила Беллатрикс пробраться в её сознание и выхватить воспоминание, в котором вершившая в прошлом ужасные деяния заполучила шанс отыскать собственное успокоение. Дрожащими пальцами, – или же это сознание Грейнджер рисовало иллюзорные представления, – Беллатрикс проследила едва заметные рубцы, сохранившиеся как уродливое свидетельство попыток колдуньи свести «заклятое украшение». И в мгновение, когда выражение Беллатрикс приобрело то же бездонное сожаление, что однажды безмолвно высказывала и Нарцисса, – в это мгновение Гермиона запечатлела, как же сёстры невообразимо схожи при всех их вопиюще бесконечных отличиях. Ладонь Беллатрикс отстранилась, но Гермиона, охватываемая необъяснимым порывом и трепещущим меж рёбер, овивающим кости сотнями цветочных сплетений облегчением, схватила пальцы ведьмы и стиснула в собственных. И существовали мириады исходов, бесконечные множества затаённых умыслов Творцов. Дамблдор завещал жалеть не «ушедших дальше» – он наставлял жалеть живых. И колдунья выбрала сложнейшую жалость – искреннюю жалость к злу, обращённому в свет. И в это мгновение Грейнджер осознавала, что наконец-то ей не требуются увещевания Дамблдора или чужие убеждения – она знала, что делает всё верно. Где-то над Запретным лесом впервые за долгое время завёл свою песню Феникс. Над точёными шпилями Хогвартса багровел дымчатый рассвет.