the enemies

Мгновения, выдерживаемые в напряжённом, настороженном ожидании, вязко текли меж двух застывших по противоположные стороны грота фигур. Клокотавший в венах и застревающий в глотке немым гортанным воплем страх отступил – осел где-то в костях. Растворился и потерялся среди растёкшегося в сознании, как яд, опустошения. «Вероятно, так ощущает себя человек перед смертью», – Гермиона не представляла характера проторенных за мгновение в мозгу троп, приведших её к этому простому умозаключению. – Смерть – лишь очередное приключение, – Беллатрикс оскалилась, вновь врезая в ухмылку добротную порцию желчи. Вид обнажённых в оскале зубов невольно заставлял ёжиться – что-то недоброе, затаённо коварное и необъяснимо зловещее крылось в этой усмешке. Словно к горлу подставляли остро заточенное лезвие. – У нас с Вами представления о приключениях разные, – голос Гермионы звучал твёрдо и отчётливо, стойким рикошетом отлетавший от каменистых стен грота. – И я была бы крайне признательна, если бы Вы не копались в моём сознании. – А у птички острый клювик, – распевно проговорила Лестрейндж, сильнее оголяя зубы, словно демонстрируя ещё одно своё оружие. По скальным трещинам, по выеденным многолетними ручейками ложбинкам сочилась стылая вода, раздражающе монотонно капая в уже скопившиеся прозрачные лужицы. Беллатрикс определённо не торопилась – её в крайней степени забавляла девичья нахальность. Нахальность в той степени безрассудная и чрезмерно смелая, что становилось ясно – испуг девчонки до того велик, что она его уже не воспринимает. Лестрейндж желала долгой, изматывающей игры для оппонентки – насмехаться, выскабливать струящийся под кожей страх. Заставлять неосторожные, опрометчивые фразы срываться с уст девчонки, иллюзорно смелеющей от возведённой в совершенный абсолют собственной тревоги. Но она дала слово. Беллатрикс Лестрейндж не даёт слов, не сыплет кричащими клятвами, высмеивает обязательства – она остаётся свободной. Даже будучи заключённой в сотни хитросплетённых обстоятельств. Хоть и у всякого узника Азкабана этой свободы больше, чем у прославленной, «свободной» Лестрейндж. Но это слово она дала – как вопиющее, значимое исключение. И по этой причине – она здесь. Озорной огонь стих в чёрных зрачках, уступая место сосредоточенности. – Тёмный лорд возложил на Драко ответственность оказать ему некоторое содействие, – голос Беллатрикс стал тише. – Ты помешаешь мальчишке сделать то, над чем он так трудится. Гермиона растерянно прищурилась, считая, что попросту ослышалась. – Не понимаю. – Надо же. А мне говорили, ты с мозгами, – казалось, Лестрейндж надоедает этот разговор. Словно разжёвывание подробностей представляется для неё смертельной скукой. – Мальчишка действует слишком быстро. Мозговитый оказался. А это идёт вразрез с нашей стратегией. Грейнджер не имела ни малейшего представления, что это за «наша стратегия». И – что ещё интереснее – какова причина отведённой конкретно ей роли в этой замысловатой игре. – Поттер догадывается, не так ли? Разнюхивает. Прекрасно замечает, что Драко постоянно пропадает, – резкий тон и сквозящее в нём пренебрежение заставляли Гермиону раздражаться в ожидании окончания этого разговора. – Само собой. Это становится слишком очевидным, – холодно отрезала она, желая остудить наглую жажду стоящей перед ней истязательницы. – Сбей Поттера с толку. А Драко, – Лестрейндж на мгновение смолкла, словно терзаемая мысленно ведомой борьбой. – Мальчишка чинит Исчезательный шкаф. Не дай ему завершить начатое слишком уж рано. А здесь, – ладонь ведьмы скользнула в висящий на бёдрах кожаный мешочек, отчего Гермиона рефлекторно дёрнула по-прежнему сдавливающим палочку кулаком. – Не дай мне сожалеть о том, что достояние Блэков покинуло родовую библиотеку. Это исключительные знания. Тонкие, бледные пальцы цепко обхватывали два древних затёртых фолианта. Стесняемая тревогой и противоречиями, Гермиона осторожно взяла увесистые тома и упрятала их в дорожную сумку. – И последнее, – взмах скользнувшей в ладони Лестрейндж палочки был настолько искусен и неуловим, что Гермиона лишь успела засвидетельствовать, как кожу предплечья обдало пламенем. Словно незащищённого покрова коснулся раскалённый добела металл. Охватываемая глухим ужасом, Гермиона судорожно задрала рукав тёплой мантии, дёрнула ткань рубахи и заметила опоясывающий предплечье чуть ниже локтя тонкий обод стали. Кожа под ним по-прежнему болезненно пульсировала и подёрнулась краснотой. – Полагаю, тебе знакомо понятие «Протеевы чары». Позволит передавать короткие известия. Всё ещё сковываемая дребезжащим трепетом от содеянного Лестрейндж, Гермиона безотчётно шарила глазами по облачённой в чёрное фигуре, словно пытаясь угадать, одарила ли та себя аналогичным «украшением». Рот Лестрейндж мгновенно растянулся в прежней зловещей усмешке, обнажая клыки. – Да, – Беллатрикс, не отводя угольных глаз от Гермионы, медленно подняла ткань мантии, обнажая свободную от Метки руку и демонстрируя захваченную ободом сталь. – Я тоже не в восторге от подобной связи.

***

Окрестности замка всё больше грязли в обрушивающихся метелях, гора заданных преподавателями сочинений, переводов и обязательных для тренировки заклинаний грозно возвышалась над учениками, и даже Гермиона едва успевала за расписанием. Окклюменция оказалась искусством до того сложным в постижении, что всякий раз уходя из сырого подземелья, Гермионе казалось, что она оставляла там часть собственного рассудка. Кожу под стискивающим предплечье ободом периодически саднило. Словно наложенное заклинание не позволяло носившему его хозяину забыть о присутствии наведённых чар – спасал лишь настой из процеженных и замаринованных щупалец растопырника. Гермиона чувствовала себя заклеймённой, связанной прочной нитью со стороной, которой они противостояли с момента, как переступили порог Хогварста. И даже когда по замку уже начали порхать рождественские херувимы, а его убранство празднично преобразилось, тонкий свод стали на предплечье хранил молчание, сверкая нетронутой гравировкой поверхностью. Переданные Лестрейндж архаичные фолианты хранили в себе сложнейшую, местами тёмную магию. Казалось даже, что корешки что-то тихо нашёптывают на неясном языке. Часть хитросплетённых объяснений действий заклинаний были изложены рунами, и Гермиона до тлеющих в камине углей засиживалась в гостиной Гриффиндора, переводя древние писания. Поводов применить чары к «украшению» Лестрейндж у Гермионы не было. Малфой бледнел на глазах, вероятно, преуспевая в своих трудах над починкой Исчезательного шкафа. Прячась под мантией-невидимкой Поттера, Гермиона ночами выбиралась в охваченные мраком коридоры, бродила по доселе неизвестным ей проходам и находила комнаты, о существовании которых прежде не подозревала. И когда на сотни раз были мысленно перебраны все вероятные исходы, где Драко занимался починкой внушительных размеров зачарованного предмета, Гермиона услышала сетования Гарри о том, что Малфой постоянно пропадает с Карты Мародёров. Словник выпал из её отяжелевших от сонливости пальцев, заставляя Рона дёрнуться от неожиданности и едва не подпалить конец свитка по Зельеварению в камине гостиной. И возвратившись с рождественских каникул в замок, Гермиона в первую же ночь, скрываемая под мантией, оказалась перед стеной, за которой находилась Выручай-комната. Магия – чертовски запутанная материя, и даже самые прославленные чародеи не всегда до конца способны объяснить действие наложенных чар или характер совершенного колдовства. Поэтому без всякой надежды на успешность замысла пройдясь трижды мимо стены, Гермиона с огромным удивлением и искрящимся в груди триумфом обнаружила вырезанную в стене дверь. Ряды нагромождённых вещей возвышались над снующей по узким проходам Гермионой, шарящей глазами в попытках заметить нечто похожее на то, что Малфой чинил уже долгое время. Потрескавшиеся, старые бюсты чародеев, оторванные корешки старых книг, сломанные мётлы, мутные склянки, забальзамированные в банках органы и сотни других вещей, оставленных когда-то здесь своими хозяевами за ненадобностью. Лишь спустя три четверти часа Гермиона с замирающим сердцем обнаружила громоздкий шкаф своеобразной формы с латунными ручками и ажурными дверцами. Она задрала рукав рубахи до локтя, обнажая предплечье, совершила палочкой несколько замысловатых взмахов, и на стали выгравировалась и тут же исчезла короткая фраза – «Я нашла его». Кожу обожгло, но боль тут же стихла. Грейнджер поморщилась – не то от полоснувшего вновь болезненного ощущения, не то от очередного осознания связи, которую она была вынуждена поддерживать. Обратная весть не заставила себя долго ждать и объявилась такой силой на предплечье, что Гермиона едва не засадила вилку в пальцы жующего рядом Гарри, свободной ладонью рефлекторно хватая место у локтя. Казалось, что часть конечности просто-напросто отсекли – такой жгучей и крепкой была охватившая кожу боль. Бросив Гарри и Рону, что найдёт их в теплицах на травологии, Гермиона оставила почти нетронутый завтрак и поспешила в женскую уборную. Непрочитанная весть заставляла сталь – и кожу под ней – так невыносимо гореть, что Гермиона влетела в уборную, смаргивая уже скопившиеся в углах глаз слёзы. Едва не разодрав рукав рубашки, колдунья оголила предплечье и обнаружила лишь обозначение страницы. Гравировка тут же сошла. На мгновение зажмурившись и упёршись ладонями в холодный кафель раковины, Гермиона опустила голову, тяжело вдыхая сырой запах, стоявший в заброшенной уборной. Осязала ли Лестрейндж такое же пламя под собственным кольцом, стягивающим предплечье, посылая Грейнджер сообщение? Гермиона надеялась, что да. И зависела ли степень телесного страдания при наведении Протеевых чар от силы чародея, их насылающего? При таком рассуждении наведённые Гермионой чары были для Лестрейндж не более, чем лёгким касанием. Указанные гравировкой страницы были проводником к содержавшимся в одном из древних писаний знаниям, позволяющим убедиться в степени исправности магического объекта. Рунические изложения поддавались пониманию неохотно, и лишь спустя некоторое число переписанных и перепроверенных по Словнику переводов, Гермиона выбралась за полночь к Исчезательному шкафу. Длительные заклинательные махинации, сотни замысловато совершённых взмахов палочкой и неукоснительное следование сложнейшей инструкции – и Гермиона пришла к неутешительному заключению, что зачарованный предмет почти в строю. Между тем зима клонилась к своему логическому завершению – с покатых черепичных крыш замка стекали ручьями талые воды, а всё чаще навещающее небо солнце уже припекало в полуденные часы. Библиотечный стол, за которым ежедневно восседала Гермиона, ломился от справочников, учебных изданий и исписанных пергаментов; даже перья, казалось, изнашивались с непозволительной быстротой. С неотвратимо наступающей весной наступала и обыкновенная для этого сезона предэкзаменационная истерия. И Грейнджер бы рада беспокоиться лишь об успешно сданных экзаменах и очередном «превосходно» по Трансфигурации и Древним рунам. Но с ошеломительной скоростью завершая все заданные на дом переводы и отработки заклинаний, она всем естеством погружалась в древние тайны сложнейшей магии, которую ночами воплощала в действие, возясь с Исчезательным шкафом в попытках вывести тот из строя. Она даже однажды испытала что-то наподобие жалости к Драко, вошедшего на одно из занятий по ЗОТИ в сквернейшем расположении духа – пугающе бледным, с впалыми, тусклыми глазами. И означало это, что тяжкий труд Гермионы теперь откликался крахом для всех усердий Малфоя. Знатно облегчала будни Грейнджер единственная вещь – Поттер настолько был погружён в занятия с Дамблдором, что периодическая пропажа Малфоя теперь не казалась ему делом первостепенным. Что до «украшения» – Гермиона передавала односложные отчёты о своих успехах, пытаясь делать это реже, дабы лишний раз не проходить через болезненную процедуру. Владелица же другого стального обода хранила молчание. Хотя охватывающая предплечье сталь периодически грелась и заставляла плоть под ней притуплённо ныть. Однажды это произошло на зельеварении, отчего Гермиона дёрнувшейся ладонью насыпала в стоящее на огне зелье измельчённого корня асфоделя втрое больше, чем требовалось. Пришлось опорожнять котёл и приступать к приготовлению зелья заново. Днём позже кожу внезапно обожгло так, что невербально отрабатываемые на ЗОТИ Щитовые чары Гермионы разнесли вдребезги старинный витраж, оставляя вместо оконной рамы в стене зияющую дыру. Ночами же Грейнджер порой просыпалась в холодном липком поту. Ей снилось, как она силится вытащить погружённую по локоть в котёл руку из закипавшего зелья, а просыпаясь, заставала отдающуюся во всём предплечье пульсацию и разошедшуюся возле обода багровую красноту. И всякий раз глядя на тонкую сталь, Гермиона находила лишь ровную поверхность. Лестрейндж определённо забавляла сладкая мысль об обладании подвластным ей шансом к телесному истязанию, даже будучи в сотнях миль от девчонки. Они были связаны единым делом. Но надеяться, что из-за этой маленькой детальки Лестрейндж откажет себе в манящем искушении нанести увечье – Гермиона ещё не утратила рассудка. Лишь заблаговременно запасалась настойкой растопырника. Маленьким триумфом отпечатывалась на сердце мысль о том, что проведённые в подземелье часы не прошли даром. Профессор Снейп и бровью не вёл на упорство Грейнджер, раз за разом до побелевших костяшек и раздражающего стука в черепе пытающейся отразить вмешательство в собственные мысли. И лишь в середине мая, зашедшая на очередное занятие по окклюменции Гермиона, не отдавая себе до конца отчёта, словно по наитию захлопнула сознание. Снейпу хватило на мгновение установленного зрительного контакта, прежде чем вымолвить: «На этом наши занятия окончены». А затем наступило окончание июня. Гермионе казалось, что рушатся мосты, трещат стены, разверзается разгорячённая земля, а внезапно ставший невыносимо тяжёлым небосвод – раскалывается надвое. Что жизнь утрачивает смысл, лишается логики и всего светлого, ради чего, в принципе, люди по-прежнему ходят по земле, вдыхают запах прелой травы. Ей казалась до рвущегося из груди смеха абсурдной мысль о том, что кто-то по-прежнему твердит об ужине, обладает способностью смеяться и не расщепляется всем своим естеством на тысячи уродливых частей. Благодаря Исчезательному шкафу Пожиратели смерти проникли в замок. Альбус Дамблдор покоился в холодном мраморе. Сталь, впивающаяся в плоть, впервые за долгое время похолодела.