Искусанные губы

      Инку плохо.       Инку так плохо, что он рвет волосы на голове; так плохо, что остаётся лишь плакать. Будни превращаются в череду бессмысленных событий – школа, дом, работа и так по кругу, бесконечно. И каждую секунду он проверяет телефон, отвлекается от любимой черной гитарой чтобы разблокировать телефон с фотографией одного единственного на обоях и смотреть на сообщения. Ничего. Все как обычно.       Он просиживает ночи в фейсбуке, все ждёт хоть одного сообщения, но не видит ничего, кроме пугающего «пользователь был в сети 6 января». Больше месяца прошло, а он все ничего не написал. Инк не знает, как он, что он, есть ли он сейчас вообще, но чувствует, что да, чужое сердце ещё бьётся. Эррор не мог уйти так, не сказав ни слова – он всегда жаждал внимания, наслаждался вниманием Инка, потому что за пределами соцсетей всем было глубоко плевать.       Инк впервые берет в руки гитару из-за него, потому что на вопрос «что ты считаешь самым романтичным поступком?» Эррор отвечает «написанная специально для тебя песня». Он аккорды запоминает быстро, переставляет пальцы по ладам легко, стирает в кровь подушечки, но песня написана. Только вот зачем, ведь голосовое с ней затерялось среди прочих, сделанных за месяц? Он песню поет в переходе, потому что просто хочется – вдруг лучше станет? Вот только это бессмысленно, на него лишь смотрят, кто-то деньги кладет в чехол, но это совсем не то. Это не для них вовсе.       А для кого тогда?       А для него – такого далёкого, недоступного. Эррор в тысячах километров, совсем один, а Инк даже не знает, как у него дела. Не знает, в порядке ли он, и боится проснуться однажды в мире, в котором Эррора больше нет, и даже не узнать об этом. Боится того, что ничем не может помочь. Боится того, что бессилен, и хотя Эррор повторяет снова и снова «ты делаешь больше, чем они все», Инк не может отделаться от ощущения, что мало делает. Что другие, видимо, даже не пытаются что-то делать, потому что Инк сделал так чертовски мало, и его угнетает то, что он не может сделать больше из-за чертового расстояния.       И однажды он срывается, потому что коснуться чужих запястий хочется жутко.       Стекло в поезде прохладное, Инк прикасается к нему лбом и выдыхает. Сидения неудобные, рядом незнакомые люди, так близко, что неприятно, но ему плевать – он смотрит на нескончаемую полосу леса и мечтает обнять человека, которого касался только в своих снах.       У Эррора город красивый, но даже на это внимание не хочется обращать. Инк так быстро заселяется в каком-то дешёвом отеле, не особенно заботясь о том, где ему спать. Лишь бы было где, остальное не важно. Важно совсем другое, совсем другой человек. Фотография чужого расписания в галерее пригодилась, Инк знает нужную школу и находит ее в Гугл Картах, покупает по пути любимый Эррором черный шоколад, пару пластырей на всякий случай и две банки фанты. Он ничего не привез с собой в подарок, только себя и свою гитару с написанными стихами и записанными в тетрадке аккордами и боем.       Звонок в школе неприятный, громкий, на улице тоже слышно. Инк смотрит на толпу выходящих из школы ребят, пытается найти в толпе нужного, боясь, что не увидит, не заметит. Но напрасно, потому что черная макушка бросается в глаза сразу же. Инк бежит, распиливает студентов и хватает парня за запястье, а тот резко съеживается, в глазах разноцветных, таких чертовски красивых – куда более красивых на фотографиях из альбома «лучший♡︎» в галерее на телефоне, – страх сначала, а затем радость, такая неподдельная. Но Эррор явно глазам этим не верит, Инк своим тоже, винить здесь некого. Он сгребает Эррора в объятиях, всхлипывает и понимает, что больше отпустить не сможет.       – Прости, – сломанным, разбитым голосом шепчет Эррор, — Они забрали у меня телефон. Мне так жаль, Инк, прости меня, умоляю, я...       – Молчи, идиот.       Они стоят так, прямо посреди лестницы, куча людей пялятся и обходят их, но отстраняться никто не хочет, хотя в итоге приходится. Инк неловко протягивает шоколадку, осматривает синяк на чужой скуле и только после понимает, что коснулся Эррора. Да, мечтал он об этом давно, но что же скажет на это тот, кто всегда говорил, что боится касаний даже легких? Эррор наблюдает взволнованно за тем, как Инк разбивается снова, напоминая сейчас его самого, и причину понимает. Сам удивляется, но берет за руку его и улыбается так, что скулы сводит. Тихое «спасибо» теряется в шуме толпы и читается лишь по губам, сухим и искусанным.