Глава седьмая
7 марта 2021 г., 02:00
Тобольская губерния, май 1857
Вокруг была полнейшая тишина, если не брать во внимание крик его собственной души, который пытался вырваться с горла наружу, заполнив огромный сибирский лес отчаянным рёвом. Григорий лежавший на спине, не в силах был даже пошевелиться, беззвучно рыдал. Слёзы стекали по щекам на прохладную, сухую землю, оставляя мокрые следы. Он больше не мог сдерживать себя, свои эмоции, устал казаться излишне самоуверенным и сильным. Казалось бы, вот оно, чувство свободы, пусть не именно такое, о котором он мечтал, думал весь последний месяц. Хоть и вдали от родной Червинки, но он был свободен, по крайней мере, от постоянного убийственного труда, от регулярных перепалок и драк с такими же заключёнными. У него была возможность обрести счастье снова, пусть он в него и не особо верил. Даже не надеялся, что сможет, пускай и мечтал ночами. Воображал, как увидит Катерину, прижмёт её к груди, будет вдыхать аромат её прелестных светлых волос и рассматривать ясный свет её необычайно красивых глаз, услышит голос, который будто совсем рядом звал: Григорий Петрович…***
Червинский и думать не мог, что все так обернётся, когда молча шёл рядом с двумя грузными охранниками на выход, выбираясь тем самым из наиболее глубокой пропасти ада. Вот он уже близко, шанс на лучшее будущее в сравнении с тем прошлым, которым он жил все эти четыре месяца. Видимо судьба уготовила ему нечто поинтереснее: душевные раны рвали душу на клочья и теперь вместе с этим Григория пронизывала ноющая боль в правой руке, ужасно болело ребро. Похоже, что он сломал и то, и другое во время смертельной схватки с конвоирами. Все случилось так, как и говорил Алексей — на него напали во время пересылки. Отъехав всего несколько сотен метров от ворот тюрьмы, Григорий услышал гневный выкрик Алексея, а затем молниеносно последовал выстрел. Дернувшись, он резко обернулся и увидел как возле входа на территорию упал человек. Он отчётливо видел серую рубаху и, что ещё хуже, как блеснула при ярком освещении луны, серебряная цепочка. Алексей всегда носил на себе цепочку с небольшим крестом. Говорил, что Бог всегда защитит, главное веровать и быть смиренным. Гриша мгновенно привстал и у него в душе похолодело. Неужели его убили. Убили Алёшу. Казалось, он ненадолго ушёл в себя, пропал из этого мира. Он не слышал и не видел ничего перед собой. Мысли его путались, разум отказывался верить. Алексею ведь остались какие-то жалкие месяцы каторги и он свободен, совсем. — Вот закончится срок, поеду к себе на родину и начну новую жизнь. Затем поеду в Москву, попытаю счастья там, — вдохновленно говорил Алексей, улыбаясь солнцу. — Найду себе девицу красивую, полюблю её всем сердцем и женюсь. Григорий смотрел на Алёшу, пусть в душе у него и скребли кошки. Было ведь все это у него, а он упустил. Но также, искренне желал счастья другу. Громкий возглас где-то издалека и удар по лицу заставили Гришу прийти в себя, отложив мысли об ужасном на потом. Сопровождающих было трое: один сидел напротив и, оскалившись, громко смеялся, что-то говоря Червинскому в лицо. Второй восседал рядом возле бывшего каторжника с не менее жутким оскалом, подобно сумасшедшему. Третий же вёл повозку, временами чуть жёстче, чем нужно ударял лошадей, заставляя их бежать быстрее, подсмеивался в ответ на слова первых двух. — Неожиданно, ведь так? Дружка твоего то убили, застрелили как последнюю собаку, чтобы больше не лез не в свои дела, — низким голосом, ехидно улыбнувшись, проговорил мужчина, который сидел напротив. — Видимо любил подслушивать, думал его не заметят, глупый малый, — рассмеялся второй конвоир, ожидая реакции Григория. Долго ждать не пришлось. Червинский мгновенно вскипел от гнева и, к удивлению мужчин, быстро разорвал верёвки на руках, кинувшись на сидевшего рядом. Хватило одно его удара, чтобы сломать нос и кровь мужчины залила одежду, также одно из сидений, где только что сидел Григорий. Второй конвоир, мгновенно поднявшись, нанёс пару точных ударов кулаком Червинскому по голове, от чего тот, потеряв равновесие, чуть было не упал с повозки, которую теперь качало из стороны в сторону, но в последний момент успел вцепиться пальцами за край транспортного средства. Весенние пейзажи сибирского леса неслись у Григория перед глазами, все казалось немного расплывчастым. Он понимал, что если не возьмёт себя в руки — погибнет тут же. Его убьют так же беспощадно, как и застрелили Алексея. В мгновение ока он развернулся к своим врагам и нанёс несколько разрушающих ударов правой ногой по коленям, от чего оба мужчины сразу же взвыли от боли. Один из них мгновенно поднявшись, сделал попытку ударить Гришу по лицу, рассчитывая, что тот потеряет пару драгоценных секунд времени, схватившись за нос или челюсть — смотря куда придется удар. Но Григорий, будто не обращая внимание на наростающую тупую боль в затылке, сам ударил конвоира по грудной клетке, отчего тот, сразу же скрутившись, пытался схватить как можно больше воздуха ртом — осталось добить точным ударом в челюсть и один враг обезврежен. Второй же мужчина с разбитым носом, не долго думая, достал из кармана пистолет и прицелился в Григория, но выстрелить ровно в цель было крайне затруднительно, так как третий конвоир уже не мог справиться с перепуганными лошадьми, и повозка неслась на полном ходу по неровной лесной дороге. Теперь уже в смертельную схватку вступил и третий. Он попытался было снести с ног Червинского, не заметив нацелившегося сослуживца. В этот же момент две гнедые кобыли, которые везли повозку, резко свернули в сторону и теперь справа от мужчин был глубокий обрыв, в котором невозможно было рассмотреть дно. Григорий пригнулся как раз таки во время выстрела конвоира, от чего тот поняв, что промазал, заорал от злобы и, кинув оружие, схватил Червинского за руку. Он хотел вытолкнуть его из повозки в обрыв, но было поздно. Дорога сужалась, падение всех в огромную яму казалось неизбежным. Григорий, который стоял, все ещё пригнувшись, лицом к обрыву, успел выпрыгнуть с повозки за мгновение до неминуемой смерти. Последнее, что он увидел, до того, как провалиться в не долгий, но глубокий сон — полные злости и ненависти, обращенные к нему лица двух конвоиров, которые одновременно растворились в непроглядной темноте.***
У Григория болела каждая клеточка его тела — сегодня он снова чудом выжил, чтобы завтра продолжить свой путь, который был уготован ему судьбой. Ведь если выжил — значит ещё нужен для чего-то на этой земле.
