И все мосты пали

Подъезжая к огромному особняку Андрея Жадана, каждый из находящихся в карете людей проживал сейчас слишком разные чувства по отношению к этому месту и сложившейся ситуации: Стефан выглядел напряженным, но уверенным в себе. Строгий взгляд тёмных глаз будто сжигал всё на своём пути и была бы его воля, он испепелил всё, что принадлежало Андрею. По мнению Яблоневского, Жадан не заслуживал ничего хорошего в своей жизни, а особенно такого прекрасного, светлого человека рядом как Катерина. Мужчина пусть и выглядел сейчас смелым и авторитетным, но внутри его терзали страшные мысли, от чего напряглась каждая клеточка тела. — Как там она… не ранена ли… — губы Стефана еле заметно двигались в полнейшей тишине. Слышны были лишь учащённое дыхание Ольги, которая от волнения не могла усидеть на месте, постоянно ощупывая свои кольца на пальцах, и топот белоснежных лошадей, которых подгонял кучер. Яблоневский был уверен, что Катерина жива. Он чувствовал биение её сердца, будто она сидела напротив него, ровно на том же месте, где сейчас находилась Оля. Григорий, в свою очередь, выглядел подавленным, а худое лицо было через чур бледным и даже, в некоторой степени, уставшим. В противовес такому выражению, глаза пылали огнём. Даже Родзевич отвлеклась от своих тонких пальцев и всматривалась в лицо Червинского с некой опаской, хотя этой девушке не были известны страх и малодушие. Она всегда стойко переносила невзгоды, которыми одаривала её судьба. Дотронувшись до руки Григория, Оля ободряюще ему улыбнулась, но тот лишь вздрогнул, сильнее насупившись, вновь поддался своим тревожным мыслям. — Приехали! — открыв дверцу экипажа, сообщил кучер. Так как Григорий сидел ближе всех к выходу, он уже было привстал из своего места, чтобы выйти, как Стефан окликнул его, трогая за плечо сильной рукой. Гриша вопросительно посмотрел на него — темные брови взмылись вверх и на высоком лбу вновь появились преждевременные морщины. Он знал о чём пойдет речь, но продолжил стоять на том же месте, полусогнувшись, не беспокоясь о личном комфорте. — Ты оставайся здесь. Ты же не хочешь ещё больших проблем? Если ты будешь светиться среди людей, это вряд ли закончится чем-то хорошим. Увидев тебя, Андрей не задумываясь выпустит пулю, — сурово проговорил Стефан. На что Григорий нагловато усмехнулся, смотря другу прямо в глаза: — А тебя он со всеми почестями встретит, так ведь? Уголки губ Яблоневского даже не дрогнули в улыбке. Мужчина был непоколебим: быстро выйдя из кареты, он слегка зацепив друга своими широкими плечами, тут же подал руку Ольге и только после этого снова обратился к Григорию, не отводя от него свой жесткий взгляд: — Я знаю его лучше, чем ты и как на него повлиять тоже. Простой разговор старых друзей никому не помешает, — только теперь смуглое лицо Стефана выражало легкую улыбку, но в то же время глаза оставались по-прежнему холодными словно лёд. — К слову, неважно выглядишь сегодня. Тебе нужно бы отдохнуть, ты уже которую неделю всё бродишь где-то да письма кому-то пишешь. Не связано ли это с Катериной? — чуть тише, так, чтобы Оля не услышала, произнес последнее предложение Стефан. — Да ты с ума сошёл. Шутить ещё вздумал сейчас? Причём здесь она! — вскричал Григорий, чем привёл Яблоневского в задумчивое состояние. Ольга недоверчиво взглянула на мужчин, затем взяв Григория за руку, взволнованно сказала: — Стефан прав, тебе стоит хотя бы несколько часов поспать. Я всё время наблюдала тебя где-угодно, только не спящим в постели. Да и твои головные боли меня беспокоят, — Яблоневский оживился при этих словах, не мигая уставился на друга, поджав губы, будто говоря: «А я ведь тебя предупреждал». В последнее время, а именно до сегодняшнего дня, Червинский и вправду стал много времени уделять их с Васильевым общему делу, ведь Гришей вновь овладела одержимость, но не владеть, а отомстить, избавить общество от человека по имени Жадан. Все дни и ночи он проводил за переписками с людьми из прошлого Андрея, благодаря которым появилось довольно много интересной информации, за которую любой следователь Киева продал бы душу. «Какова сенсация: Андрей Андреевич Жадан — преступник и злодей, а не добросовестный меценат, каким его знало общество!» Григорий уже представлял подобные заголовки во всех киевских газетах, а как быстро вся правда разнесется по Украине — можно было только гадать, но главной причиной по которой он работал как заведённый, не жалея своих сил и времени была Катерина. «Это ради её же блага.» — иногда говорил Гриша сам себе, представляя просветлевшее, улыбчивое лицо Вербицкой. Разница между Червинским сейчас и его копией из прошлого заключалась в том, что теперь он ни в коем случае не рассматривал Катю как женщину, с которой он наконец совершит задуманное, насильно заставив разделить с ним ложе. Он до сих пор чувствовал некое влечение, либо же это была обычная симпатия к ней — Григорий запутался, а быть может так и не умел разбираться в собственных чувствах. Так или иначе, он страстно желал девушке только добра, независимо от того, какая цена будет уплачена за него и какими последствиями потом обернется это счастье для Гриши. Внутренний голос мужчине говорил о простом замаливании грехов, искупление вины, но с оттенком собственной выгоды. — Быть может и так, но с Андреем она точно не останется, я этого не позволю! — прошептал про себя как-то Григорий, затем немного подумав, тихо произнес посреди центральной киевской улицы, которая облачившись в тёмные цвета, готовилась встречать такую тихую и волшебную зимнюю ночь. — Катенька, как же жаль, что ты не в моих руках… — опустив голову, мужчина двинулся в поисках свободной кареты. Который день подряд голова и правда раскалывалась, как тогда под Тобольском, когда Григорий пытался найти хоть какое-то убежище для себя. Боль в ноге наконец прошла, разве только бедро изредка ныло на погоду, но с этим легко можно было мириться. Зато регулярная мигрень заставляла валяться от собственного бессилия, скрутившись калачиком на постели в спальне. Он опять-таки предпочитал не казаться слабым, а потому и не показывал своих больных мест никому, кроме Ольги. Ей хотелось довериться и рассказать обо всех своих зловещих и постыдных тайнах, но и есть вещи, которые должны быть похоронены в сердце навечно ради всеобщего блага. Оля и сама догадалась обо всём и потому не понимала такой героизм, если это вообще имело что-то общее с ним. — Ко мне всё же ехать ближе, поэтому поезжай туда и жди нас со Стефаном. Мы здесь вряд ли долго задержимся, — мягко сказала госпожа Родзевич и поцеловала возлюбленного в щеку. Червинский слегка отстранился от Ольги и молча залез обратно в карету. — В дом Ольги Платоновны гони! — послышался властный тон Григория и чётко произнесенная фраза, которая предназначалась кучеру, растормошила мужчину, который засыпал на ходу — он незамедлительно вскочил на вожжи, не забывая отдать поклон своей госпоже и князю. Когда экипаж отъехал на приличное расстояние, да так, что картинка за окнами показывала Грише совсем другие улицы и дома, мужчина постучал кучеру, дабы тот остановился. Не прошло и минуты, как дверца кареты открылась и внутрь заглянул крепостной: — Что-то случилось, господин Латынин? — живо поинтересовался мужчина, рассматривая своего пассажира с головы до ног. — Меняй направление: едем в гостиницу, та что возле центральной аптеки, — произнёс Григорий, беспокойно глядя на свои часы. —Живо! — голос Червинского исказился и стал каким-то неестественным, словно на какую-то долю секунды в него вселился дьявол. Дважды приказывать не пришлось и вот уже через десять минут Гриша поднимался по той же лестнице в номер пана Васильева, заранее отпустив кучера. Надеясь застать его там, Григорий не задумываясь ворвался в комнату, не закрывая за собой входной двери. Обойдя всё помещение, он не нашёл никаких следов Николая Марковича: постель была нетронута, все вещи, которые ещё утром висели на стульях в спальне — исчезли. Злость от собственного бессилия нарастала в Григории и он был уже готов взвыть от ненависти к себе, за то, что его обставили как мальчишку, но в последний момент, у выхода Гриша заметил то, чего не увидел ранее. На лакированном деревянном столике, возле двери, лежал маленький кусочек желтоватой бумаги. Червинский подошёл к записке, взял бумагу в руки и быстро пробежался по ней глазами. Ярость и ненависть снова вспыхнули в них. Мужчина скомкав маленький листик в руке, побежал к выходу из гостиницы. Не думая больше ни о чём, он сел в первую попавшуюся карету и приказал ехать в место, которое, казалось, давно покинуто Богом и никто туда соваться лишний раз не будет. «Если хочешь попрощаться с ней — у тебя есть сутки, чтобы приехать в Подолье.» Червинский ещё раз прочитал записку, пригладив её тонкими пальцами. От кучера он узнал, что Подолье — заброшенное село Киевской губернии. Полгода назад оно принадлежало некоему пану, который славился своей жестокостью к крепостным. Он не просто бил их, но и насиловал, затем мог заживо закопать по несколько человек сразу в братских могилах. Несколько раз к нему приходили блюстители правопорядка, но ничего не находили или просто не хотели находить то, за что можно было тут же посадить за решётку, а лучше сразу привселюдно отрубить голову этому дьяволу. Наконец терпение крепостных лопнуло, да настолько, что они устроили такой бунт, которого ещё не видела вся Украина. Поговаривают, что этого пана закололи вилами, прибив к стене собственного дома, а затем сожгли. Затем Подолье перешло в наследство к известному одесситу — пану Васильеву, которое он благосклонно принял в свои владения, пытаясь даже вернуть деревне былой вид: некоторые, острые на язык, до сих пор поговаривают о странности такого поступка, и более того — сумасшествием. Владеть огромным участком земли с полуразрушившимися домами и оскверненной репутацией, не пытаясь как можно скорее избавиться от всего этого означает глумиться над простым людом, большая часть которого полегла за возможность освободиться из панского гнета. Зачем держать в своих руках большущий участок, лишенный любых признаков жизни и точно уж невозможен к заселению в ближайшие годы? После всего случившегося никто по своей воле и желанию даже краешком носа не сунется в то проклятое место. Григорию пришлось заплатить огромную сумму денег, дабы попасть в этот заброшенный посёлок. Мужчина и думать не хотел, что его там может ждать, но понимал, что хорошего мало. Надо бы написать Яблоневскому, думал Григорий, дабы сообщить местоположение Вербицкой. Приехав в Подолье, Червинский отдал кучеру последние имевшиеся деньги и вручил ту самую записку, нацарапанную Васильевым. — Как можно быстрее отвези её Стефану Яблоневскому, если не найдёшь его, тогда госпоже Ольге Родзевич. Просто отдай им эту бумагу и всё, — попросил Григорий, отправляя несколько своих рублей кучеру в карман. На что мужчина спокойно заверил, что сделает всё в точности как полагается. Но отъехав как можно дальше, он прочитал содержимое коротенькой записки и выбросил её на землю. Как только карета скрылась за деревьями, Григорий направился прямиком по еле виднеющейся тропинке в деревню, которая была также пустынна, как и улицы Нежина в ночную пору. Побеленные хаты — традиционные дома здешних территорий, разрушались от непогоды, отсутствия работящих рук да внимательных глаз, которые ранее так старательно ежегодно приводили в порядок свои небольшие, но такие уютные жилища. Во многих домах двери были выбиты или вовсе отсутствовали, а внутри царил полный беспорядок — желающие вынести всё, что криво лежит никак не заканчивались и потому посёлок был уже не таким и пустынным, как показалось на первый взгляд. Вдали слышались чьи-то мужские голоса: — Послушайте, Вы не вправе угрожать мне такими вещами! — кричал Андрей Жадан. Его голос эхом отдавался по всей округе и казался звонким, словно колокол, созывающий крестьян на еженедельную молитву. Григорий даже на пару секунд представил себе эту картину: несколько семей, бок о бок, одевшись совсем по простому, идут по направлению к маленькой церквушке в самом центре деревни. Кто-то там будет замаливать свои грехи; кто-то просить о великом счастье, а кто-то восхвалять Господа Бога за сбывшиеся мечты. Пройдя ещё несколько домов, Гриша резко остановился — прямо перед ним стояла, облаченная во всё чёрное, его жена. Мёртвая, но вновь прекрасная, без тени печали на лице. Натали улыбалась, взывая Червинского к себе, и почему-то постоянно оглядывалась назад, в тот самый центр Подолья. Григорий чувствовал, как у него вновь защемило сердце и он понимал, что душа Натали вряд ли будет когда-то спокойна, ведь на могиле мужчина так и не побывал. Хотя что теперь говорить. Разве она сама сделала себя несчастной? Натали мечтала о том, что будет с мужем всегда, ей снились сны, где рядом бегают их маленькие дети, как стоя на балконе Червинки, она снова положит свою белокурую голову на плечо супругу и услышит его звучный, ласкающий слух, голос. Тропа слегка извивалась под его ногами, становясь отчётливее. Григорий не смел сейчас думать ни о ком другом, кроме Катерины. Она в опасности и Гриша должен её спасти, нужно лишь выждать немного времени, а там и Стефан с жандармами поспеет. Сейчас главное найти удачную точку обзора — место, с которого ему будет видно всё, что происходит в самом центре улицы. Там точно было на что посмотреть. Свернув в одну из пустующих хат, которая явно принадлежала более богатым крестьянам, на что указывали присутствие ставней да и сам внешний вид дома. Окна как раз выходили на полу стоящую церковь, возле которой то и происходил весь этот непонятный спектакль. Ровно посередине широкой улицы стоял Николай Маркович, подергивая длинным хлыстом в руке, то и дело наматывая его себе на руку. Возле него было большое кожаное кресло, словно кто-то специально вынес его туда для пущего эффекта и для удобства хозяина — впереди ведь самое интересное и Васильеву не терпилось сначала насладиться своей победой, морально и физически издеваясь над своими жертвами, а потом вдыхать запах самой смерти, которая пришла забрать три одинокие души в свой мир ужаса и вечной печали. Туда, где время застынет навечно, а прозрачные силуэты будут ежиться от холода, умоляя отправить их на Суд Божий. От увиденного далее Григорию стало жутко и морозный холодок пробежал по его телу: за Николаем стояло несколько мужчин, каждый из них держал в руке какое-то оружие — нож или револьер. Словно бойцовские голодные псы, они были готовы вцепиться в глотку Андрея и порвать на мелкие кусочки, разбрызгивая алую кровь повсюду. Казалось, только Васильев сдерживал их и только по этой причине тёмные фигуры стояли ровно, не шелохнувшись ни разу, словно выжидая, пока хозяин даст нужную команду. Пан лениво развалившись, гадко улыбался в лицо своей жертве, смакуя каждое своё слово, сказанное против Андрея. Жадан по большей части молчал, злостно смотря в лицо врагу. Не будь у него связаны руки, он не раздумывая подошёл бы к Николаю и с размаху, как можно больнее, ударил его по лицу, не заботясь о том, какие проблемы за этим последуют. Васильев говорил спокойно, наслаждаясь эмоциональностью Андрея в его последние минуты жизни. — Я не убивал твою дочь! — проговорил Жадан, устало оперевшись на одну ногу. — Напротив, я любил её и до сих пор не могу простить себя за то, что всё так произошло. Отвратительный хохот вновь распространился по деревне, заставляя сжаться даже Андрея. Расставив ноги пошире, Васильев глубже уселся в кресло, притулившись к стенке вплотную и всмотревшись в пейзаж позади пленника, лицо мужчины исказила гримаса ненависти. — Разве для тебя было что-то важнее денег в этой жизни? А? — прошипел в ответ Васильев, при этом глаза его странно сузились, превратившись в маленькие щелочки. — Ради них ты и бросил мою дочь. Отомстить мне вздумал за то, что я был против вашего брака? Чтобы я сосватал своего единственного ребёнка какому-то крепостному без имени и рода? У неё уже был жених и ты это прекрасно знал, заведомо разрушив их свадьбу. Жадан поднял брови, покачав головой. —Да какая месть? Что ты несёшь! На старости лет совсем разума лишился! Жаль, я не знал, что ты здесь деревню под Киевом получил, а брата твоего за все деяния мигом бы посадил за решётку. Разве можно настолько мучить людей? Лидию Шефер из Нежина твоему братцу таки обогнать удалось. — Андрей видел, как Васильев не сводит с него глаз, внимательно прислушиваясь к каждому его слову и если уж его, Андрея, ждёт такая судьба — умереть от рук этого человека, то он выскажет ему всё, что накопилось внутри, и ждало своего часа. Ужасно только, что сейчас победа не на его стороне да и вряд ли Андрей выберется отсюда. — Я знаю как сложилась его судьба здесь. Его казнили свои же крепостные, не в силах терпеть такую жестокость. Хоть он и приходился тебе сводным братом, но кое-что ты от него приобрел. Родственные связи их ведь и топором не вырубить. — далее голос Андрея изменился, став тихим и унылым. — Она была больна и ты знал это, выдавая её замуж за господина Матушевского. Дабы скрыть её вспышки агрессии и припадки, я стал соучастником убийства. Ваша дочь убила своего жениха. Я до сих пор иногда вижу перед собой его исцарапанное лицо, перерезанное горло и лужу крови… Мне ничего не оставалось, как сжечь тело бедняги и сбежать как можно быстрее. Сначала я ведь не знал про неизлечимую болезнь Елизаветы, да и разве я мог бы что-то изменить. В тот день она лишила жизни молодого жениха, а на следующий день это мог быть я. Она не даёт отчет своим действиям в моменты агрессии. Твой брат тоже был таким, ведь так? Перед глазами Андрея мало помалу отчетливо всплывали яркие картинки собственного прошлого — не пожелал бы он никому такой ужасающей ситуации в которой оказался сам. Май в тот год выдался особенно холодным: не было и дня, когда солнце светило так ярко, что заставляло щуриться и улыбаться, скидывая прочь меховые манто. Но, однако, весна выдалась холодной, а тот день и вовсе напоминал людям о минувшей зиме и желающих находиться на улице было немного: да и море к тому же бушевало. Лизавета стояла у большого зеркала, прозрачными глазами глядя на своё отражение, на тонкие линии своих рук, сложенных впереди, на синяки под глазами и на легкую ткань белого платья, которое так красиво оттеняло бледную кожу девушки. Её служанка, прибывшая из родной Полтавы, помогала соорудить прическу к торжеству, заплетала густые волосы в косу, вставляя блестящие шпильки. — Все уже вас заждались, Лизушка! — сетовала служанка, надевая ей на шею ожерелье, которое подарил отец на одно из день рождения дочери. Лиза вздохнула, рукой проводя по дорогим камням и серебряной цепочки, которая увенчивала ее тонкую длинную шею. — До чего же хороша. Самая красивая невеста! Елизавета безутешно взглянула на нее, молча проглатывая каждое слово, которое ей сегодня успелось сказаться. Она молчала, тихо обдумывала каждый миг, а внутри всё сгорало от несправедливости и горя, тихо съедавшие её. Ей было известно почему так быстро нашелся жених ей и почему отец, даже не задумываясь, дал согласие на эту свадьбу, почти не спрашивая её об этом. И ещё более мерзко ей было от того, что она знала о присутствии Андрея на этом торжестве. Отец не желал её любви с ним, крепак не был ровней девушки её происхождения. И все возражения Лизы были ничтожны перед аргументами отца в пользу ее будущего выгодного брака: подумать только, будущий муж владелец землёй под Одессой, с несколькими сёлами и десятками хуторами, а уж сколько крестьянских душ в его власти — девушка и позабыла. Ей судилось стать хозяйкой этого владения уже совсем скоро. На помолвке не было чужих людей, за это Елизавета была благодарна отцу, однако не могла она отвести глаз от Андрея, всё время горячо смотря на него, пытаясь жестами показать, как больно ей здесь находиться, как плачет и рвется её душа к нему. Это был единственный каприз, который исполнил отец, пригласив его. Вероятно, Николай хотел унизить Андрея ещё больше, чем это было возможно. Грудь её вздымалась и если бы не корсет, сердце давно пустилось бы восвояси. Она задыхалась, воздуха в гостиной становилось так мало, что Лиза хваталась за горло, пытаясь справиться с удушьем. Пелена закрывала ей глаза, но она всё ещё ровно стояла на ногах, вплоть до момента, как в комнату зашёл её жених. Он был невысок, но и не полон, с черными волосами и зелёными глазами, которые смотрели на Лизавету с полнейшей оценкой её внешнего вида. И, кажется, ухмылка, которой он одарил её, оказывала полное удовольствие от молодой красавицы-жены. Но эта улыбка и эти хищные глаза заставили Елизавету прийти в ярость, забыться в момент и, схватив столовый нож, кинуться к нему, вонзая нож прямиком в грудь. Она завизжала, когда кровь окрасила шёлковое платье и, будто озверевшая, продолжила вонзать нож в уже подавно бездыханное тело несчастного. Всё произошло в считанные секунды, никто не успел остановить её, но девушка ничего не видела, кроме своего безумия и голосов, которые шептали ей продолжать. Лишь когда Андрей оттащил её, отбросив в сторону к стене, она смогла прийти в себя. Слёзы стекали по лицу Елизаветы, руки тряслись, всё ещё в крови, но она терла ими по лицу, по своим плечам, будто пытаясь кожу содрать и забыться. — Отведите её немедля в комнату! — вскрикнул Андрей служанкам. Лиза взглядом пыталась зацепиться за Жадана, но тот не глядел на неё, а на труп почившего мужчины, чью жизнь забрала его Лизавета. Николай, который только входил в дом, опоздавший из-за портовых дел, не мог объяснить себе, куда же делся его будущий зять и почему Лизавета не желала спускаться вниз к нему. Он застал её лишь вечером в слезах, в ином платье и снова молчаливую — молчали и слуги. И Андрей, который и помог упрятать труп, вместе с остальными крепаками. Хлопцы жалостью прониклись к молодой паночке да и получили по несколько золотых от Жадана за примерное молчание. Через три дня газеты города трубили о том, что в лесу, неподалеку дома Васильева, было найдено что-то, похожее на труп юноши. Ни тела, только изуродованное лицо смогли отыскать жандармы. Убийцу искать и не собирались, как же тут найдешь, коль ни одного свидетеля. Небось, гулял по лесу, да не зная местности, забрел к местному оврагу и, из-за грязи и непогоды, оступился и упал, а дело оставалось за малым и дикие звери, в поисках пищи, расправились с его телом. Всем всё равно было как и что случилось — и все равно на то, что вероятно те остатки были сожженными. Читаю эту версию, Николай Маркович не мог поверить, что вся история случилась с ним и его дочерью. Но его беспокоила судьба Лизы более, чем того несчастного — после очередного ужасающего ночного приступа Лизавета не вставала с постели, мучаясь от болей в голове и провалов памяти. Ей неизвестно было, почему руки в бинтах, её раздражал шум и болестно было от того, что Андрея всё это время не было рядом. — Папенька, — однажды с утра её нежный голос разразил тишину и день обрёл внезапно краски для Николая: и солнце уже светило ярче, и у завтрака был вкус, и улыбке явилось место на лице. — Ответьте мне. — Что, Лизаветушка? — он протянул руку к ней, обнимая свое нежное создание. — Как ты себя чувствуешь? — Где Андрей? Почему он не приходит? — тихо говорила она, смотря на отца. — Вы сказали ему что-то? — Нет же. Понятия не имею, милая моя. Но не думай о нем сейчас, а о своем самочувствии. Твой кашель беспокоит меня, надо вновь позвать доктора. Или, хочешь, проедемся к морю? — Нет, — она покачала отрицательно головой, потирая виски. — Я вновь забыла все, что было недавно. Может, я сказала ему что-то резкое и он обиделся. Девушка пыталась себя утешить книгами, рисованием, но если и читала — то о любви, а если рисовала — то одного единственного человека. Но Андрей явился лишь спустя неделю — холоден, неприветлив. Елизавета чуть не снесла его, так сильно она влетела в объятия, целуя его и обнимая, находя приют в нём. И боли тут же исчезли, словно их и не было. Знала бы она, что это самое прощание окажется для неё точкой невозврата, после которых, ей не захочется солнца, моря, воздуха. Он оставил ей не только кольцо, но и глубокий шрам на сердце и с каждым новым плачем, она рвала душу и отцу тоже. — Моя бедная девочка…мой ангел, — Николай вздыхал, гладя её острые плечи, пытаясь согреть. — Нельзя же так убиваться. — Пусть он вернётся ко мне. Мне жизни нет без него, — плакала она, руками цепляясь за отца. Она захлебывалась слезами, кашляя и лишь на доли секунды замолкала, чтобы в следующий момент вновь разразится громким рыданием. Пусть будет так — лишь бы не молчала. Этого Николай боялся больше всего, ведь за каждым её молчанием происходила новая вспышка агрессии и истерики. — Его любовь уничтожила всё, — шептала девушка, лёжа в своей комнате, на мягких перинах. За окном вновь было жаркое лето, но в комнате все равно были десятки свечей, сквозь свечения которых, Елизавета наблюдала за миром. — Если тебе будет легче рядом с ним, я из-под земли его достану, но он будет тут, — прорычал Васильев, резко вставая на ноги, но Елизавета крепко вцепилась в его руку, останавливая. — Он прислал мне письмо утром. Он вольный теперь, папенька. Сорок дней мы не виделись, а он уже и волю обрёл, — вновь заплакала девушка, протягивая письмо отцу, но оно было настолько влажным от слёз Лизы, что большинство слов уже нельзя было разобрать. — Это он тогда убил Василия. Потому и бежит так позорно от меня и своего обещания. Мне плохо было в тот день, когда была помолвка, я говорила об этом с Андреем, потому он и убил его. Мол, говорил, что тогда женится на мне. Ты припозднился и уже не видел ни трупа, ни того ужасного действия. Все было так быстро, я и опомниться не могла. Андрей мне обещал, что как сорок дней пройдет, он приедет и мы будем вместе. Вот только не судьба, — девушка всхлыпнула. — Работа в Киеве, видети ли, оказалась важнее и новая барышня в стократ красивее. К чему же ему больная? Когда он последний раз приходил и отдал мне это кольцо, у меня была надежда, что он вернётся, как обещал, или что это была часть его хитромудрого решения, но он и тогда врал, и сейчас. Он лишил меня частички любого счастья. Елизавета замолчала. И более — никто не слышал её прекрасный голосок, а вскорее девушка, не справившись с тоской, покинула мир, оставив на всю жизнь две стороны и месть, которая решила судьбы не одному человеку.

***

Григорий также держал ухо в остро и следил за всем происходящим. Чем дольше длился разговор старых заклятых врагов, тем больше Грише казалось, что он герой какого-то романа и неизвестно ожидает ли его счастливый конец в этой запутанной истории. Беседа Жадана и Васильева набирала обороты и, вероятно, оставалось всего несколько реплик до решающего выстрела прямо в сердце пленнику: лицо Николая Марковича становилось всё более жестким и все пятьдесят пять лет проступили на нём. Когда наступит решающий момент никто предугадать не мог, но он всё же наступит. Только позже. Ровно через какой-то час, а может и более, после того, как неизвестный мужчина, которого Григорий не видел ранее среди стоящих слуг позади Васильева, подошёл к своему господину. Человек наклонившись, быстро прошептал что-то на ухо Николаю и тот сделал какой-то жест, довольно улыбаясь — Гриша не разглядел из-за широких плеч неизвестного. К своему ужасу, когда человек отошел, Червинский скорее почувствовал, нежели увидел, на себе прямой взгляд Васильева. Оказалось, что уже какое-то время Григорий в помещении, казалось бы, скрывающее его от посторонних глаз, давая надёжное убежище, находился не один. В ту же секунду его озарила внезапная мысль: — Они здесь… — мужчина не оглядываясь, принялся бежать, но тут из тени вышло ещё два человека и окружив Червинского, ловким движением сбили его с ног, а затем, даже не давая шанса защититься, со всей силы ударили в солнечное сплетение. Более того, пару таких же сильных ударов пришлись по затылку и в живот. Дальше для него уже ничего, кроме боли не существовало. Он чувствовал её настолько остро, что едва ли мог дышать. Провалившись на несколько минут в беспамятство, перед ним снова пронеслась его прошлая жизнь — если это была расплата за грехи, то когда закончится это время платить? Такой вопрос Григорий задавал себе вновь и вновь.

***

Катерина очнулась от сильного толчка в её животе, а после — и от лёгкого покачивания со стороны в сторону, которое сопровождалось шумом за маленьким темным окошком. Вербицкая стеклянным глазами оглянулась по сторонам, но не увидела никого, кроме себя в маленькой карете. Она выглянула с опаской в окошко, но вокруг был лишь лес — густой и тёмный, как сама ночь, которая не предполагает после себя рассвета. Девушка резко закрыла шторку, пытаясь вспомнить события ночи и того, как она здесь оказалась, но голова болела так сильно, что Катя уже готова была поверить, будто скоро она отдаст Богу душу. Она погладила живот, пытаясь накрыть его тканью теплого пальто. Ребенок внутри нее пинался и Катя готова была отдать все, чтобы только сохранить жизнь ему. Но в горле по прежнему жгло, в ушах стоял шум и только теперь Вербицкая вспомнила, как кто-то грязными пальцами ещё у нее дома, пытался влить в горло что-то с маленького флакончика — тогда ее тело ослабло и не слушалось. Сейчас же она уже яснее могла вспомнить картину этой ужасной ночи, которая кажется, никто и не закончится. Теперь-то никто ее не спасет, ведь везут ее небось в забытое место, а сама она более не в силах противостоять всему тому, что ждало впереди. Одно оставалось ей загадкой — кому успела она перейти дорогу. Теперь ко всему к Катерине добавилась ужасная жажда и тошнота, но она хотя бы смогла вспомнить и лицо ее похитителя — ужасное, пропитанное злостью и ненавистью. От него исходил ужасный запах — такой, который мог идти только от самой черной души. Катя открыла ему квартиру сама — и это была ее глупость, хотя девушка и уверена была, что избавилась от своей наивности. Но нет, мужчина сказал, что ему было велено передать некую посылку от Стефана. Катя почти и не удивилась такому: это в духе Яблоневского посылать ей что-то к вечеру, дабы ей было не так тоскливо. Она открыла без замедления, но в следующую секунду уже и пожалела об этом — в дверь буквально влетели несколько человек, заставив Катерину вскрикнуть от неожиданности. — Кто вы такие? Почему посмели зайти в мой дом? — быстро прокричала Катерина, рукой прикрывая живот и пятясь назад. Она глазами блуждала от одного мужчине к другому, но не могла вспомнить их лица. — В твоей же выгоде будет, если ты пойдёшь с нами спокойно, а не будешь противиться, — сказал тот, кто был старше. Тот, чей голос теперь был для Катерины как страшный сон. — Уйдите! Я буду кричать и тогда вас схватят жандармы, — Катя быстро побежала в комнату, закрывая за собой дверь и панически пытаясь найти способ попросить о помощи. Она схватила в руки ножницы, но дверь в тот час толкнули с той стороны и девушка отлетела к стене, не успев ничего и сказать. — Не играйся. Что ты сделаешь против нас, госпожа Жадан? — насмешливо произнес Николай, кивая второму мужчине, дабы тот подошёл и разобрался с Катериной. Она крепче сжала в руках ножницы, вытягивая руку вперёд себя. Не первый раз ей приходилось стоять вот так, абсолютно беззащитная перед силой мужчины, в полном страхе и разочаровании, непонимание — что же сделала она не так? Но тогда Катерина готова была защищать себя и сейчас — неужели она сдаться? Не попытается сделать ничего, чтобы спасти не только себя, но и ребенка. Столько всего было пройдено и неужто зря? Она ударила ножницами в плечо мужчины, когда тот схватил её за предплечье, пытаясь выбить ножницы из рук. Катя вскрикнула, ударив его и поняв, что произошло, но в тот же момент её схватил за руки Николай Маркович, перед этим ударив по лицу. — Не трогайте меня! Не смейте! — вновь завопила Катя, отбиваясь. Но Николай не собирался обращаться с ней с какой бы то ни было нежностью — напротив, он вновь ударил её. Вербицкая замолчала, чувствуя капли крови на губе и лишь с отвращением взглянула на него. — Никуда твоя рука не денется. Идём отсюда, пока она весь Киев не поставила на ноги, — Николай отвлёкся на минуту, обращаясь ко второму, но Катя смогла вырваться из его рук и побежать к выходу из комнаты, однако вновь несчастье преследовало её и Николай успел догнать её, схватив за длинные волосы — клок тут же остался в его руках, а после ему и вовсе пришлось оттаскивать Катерину от стены, которая пыталась удержаться за неё. — Угомонись, не то помрешь здесь вместе со своим отпрыском, — Николай схватил её пальто и буквально вытащил Катерину из квартиры. В ночи был слышен ее крик и плач, но никто не мог помочь ей спасти от того, что только ожидало в будущем.

***

Шорох Катерина услышала сразу и резко открыла глаза, но в темноте она увидела сидящего человека напротив не сразу. Она огляделась с опаской по сторонам, видя вокруг лишь доски и солому. Сквозняк то и дело блуждал вокруг неё, а где-то издали слышался вой собак, который внушал Кате ещё больший страх — она не в городе. В карете ей вновь стало плохо, вплоть до рвоты, голова всё ещё гудела, но то лекарство, которое в нее насильно влили уже почти выветрилось. Руки Катерины были связаны, как и ноги, к тому же плотной веревкой и девушка от досады буквально заскулила, отчаянно мотая головой со стороны в сторону. Не могла она скрыть страх, который холодил ее вены, липкими лапами забирая к себе в адские объятия. Ничего не было ужаснее сейчас, нежели страх за свою жизнь и ребенка. Она всхлипнула, а горячие слёзы тут же покатились по ее лицу и Катя не могла даже вытереть их. Она лишь беспомощно дергалась, кусая губы. — Катя…— её окликнул тихий мужской голос и она подпрыгнула на месте от неожиданности. — Нет! Не бойся. — Вы? — не могла поверить своим глазам и ушам Катерина. Теперь-то она смогла увидеть перед собой слегка изуродованное недавней дракой лицо Григория Петровича, но это нисколечко не внушило ей какого-то чувства безопасности и доверия. Девушка вовсе запуталась во всех своих мыслях, не понимая к чему здесь его присутствие. Она чувствовала себя в ловушке искусного паука, который сплел свою паутину ради только одной Катерины и никто не мог помочь ей. — Что вы здесь делаете? — Тоже что и ты. Сижу в грязном сарае, — усмехнулся Григорий и Катерина не выдержала, дотянувшись и стукнув его ногой. Червинский ещё раз усмехнулся, не давая знать, что удар пришелся ему по больной ноге. — Это не у матушки в гостиной сидеть да чаи пить. — Нашли время поговорить о крёстной. Какого черта вы здесь, Григорий Петрович? — вновь вспыхнула Катерина. Вероятно, тошнило её от присутствия этого человека рядом. — Пытаюсь спасти твою душу, Катя. Да, тебе не послышалось. Я сделал много чего непозволительного и непростительного в своей жизни, в конце концов погубил душу, но я не могу себе позволить, чтобы умерла ещё и ты. — Да вам будет же только легче, не так ли? — отвернулась от него Катерина, пытаясь кое-как вытереть слезы с лица, дёргая плечами. — Не будет, — выдохнул он, смотря на её нежное лицо, в синяках и ссадинах. Оно всё ещё было прекрасно для неё, слегка освещенное лунным светом. Девушка была для него так же прекрасна здесь, как и в уютной гостиной матушки, когда она сидела на мягкой тахте и читала книжки в мягкой палитурке и её голос был красивее любой мелодии, которую воссоздавали её же пальцы на фортепьяно. Было в её образе то, к чему Григорий готов был возвращаться вновь и вновь, пусть даже когда в сердце его была всепоглощающая любовь к Ольге. — Мне кажется, будто всё это было в прошлой жизни. Быть может, даже не в моей. У тебя никогда не было такого чувства, Катя? Девушка застыла и слегка повернулась к нему, глазами, полными слез, глядя на него. — Было. Было и не раз, Григорий Петрович. Будто и не было всей той жизни в Червинке и я никогда не была лишена чувства спокойной жизни. Мне порой кажется, что Алёша, — она вздрогнула, произнеся его имя. — Он не умер. Просто я придумала его себе и нашу любовь. — Мне никогда не быть прощенным в твоих глазах за это, я понимаю. Но каждый из нас искупил все свои грехи сполна. Не думаешь ли так? — Каков же был мой грех, что вот уже второй год я не могу искупить его? — резко ответила Катерина. — И в чём вина моего дитя, что ему приходится терпеть все эти муки? Человек получает сполна того, что заслуживает. Не больше и не меньше, вот только нет чаши справедливости в нашем мире, раз каждый раз мне приходится терпеть за чужие грехи. Что я такого сделала, что сейчас нахожусь здесь? — Не ты, а твой муж, — коротко ответил Григорий, морщась от боли, которая теперь проснулась в его теле: ныл затылок и руки, которыми он не мог и пошевелить, чтобы только и не чувствовать этой отвратительной боли. — Ты не заслужила ничего из всего того, что произошло с тобой. Ты всегда хотела лишь любви и свободы. Катя смотрела на него, слышала его голос, но человек был совсем иной теперь перед ней. Только сейчас она могла вполне прочувствовать, что жизнь её — та жизнь в Червинке, когда единственной её проблемой было лишь плохое настроение крестной, была какой-то далёкой сказкой, а её настоящая жизнь так и складывалась далее с одних лишь неудач и боли. Но глядя на человека впереди неё, Катерина убеждалась, что она не одинока в этом чувстве. — Я здесь, чтобы помочь тебе. Я не прощу себе, если ты пострадаешь. Мы выберемся, я обещаю. — Как же можно обещать то, что не в силах обеспечить? — Ты очень близкий для меня человек, веришь ты этому или нет, — начал говорить дрогнувшим голосом Григорий, заставляя обратить внимание Катерины на неё. — Но я никогда не смею надеяться на дружбу с тобой, да и лукавством бы это было с моей стороны. Ты никогда не станешь мне другом, но ты всегда будешь мне близким человеком. Мне было важно, чтобы ты стала моей, но мне никогда не было важно, что чувствовала ты тот в момент. Сейчас же все наоборот и мне хочется верить, что ты чувствуешь это. Моё отношение к тебе изменилось, но это не значит, что я перестану когда либо чувствовать к тебе то, что чувствовал. — Тогда зачем вам Оля? — Я люблю её. Никогда и никого я так не любил, как её. Разве ты не чувствовала, что любовь может быть разной, но всегда наступает тот момент, когда появляется сильнейшая к одному единственному человеку? Катерина кивнула, хоть и не понимала, к чему ведёт этот разговор. Григорий Петрович показался ей совсем другим человеком, ведь где-то на задворках его темной души было место для света и сейчас она говорила именно с ним. С тем незапятнанным всеми грехами Григорием. Далее они сидели в полной тишине, кажется, уже даже светало. Катерина не смогла уснуть, всё время в напряжении глядя сквозь маленькие щели на улицу. Была полная тишина, все вокруг дремало и никто не задумывался о том, что происходило здесь. Григорий следил за ней с прищуром, но так же не хотел ничего говорить, чтобы не спугнуть хоть бы этот спокойный момент. Но он мог только догадываться, как же быстро билось сердце Катерины сейчас. К утру в помещение вошло четверо и Катерина не могла узнать никого из тех крепких мужчин в селянских лохмотьях, которые грубо подняли её и Григория на ноги, помогая избавиться от пут и выводя на улицу — сейчас Катя могла увидеть вокруг огромное заброшенное поместье и не единой души рядом. Её тащили без особой осторожности, позволяя пускать сальные слова в её сторону, но Катя понимала, что ничего не могла сделать в противовес. Сзади вели Григория и на секунду Катя услышала, как тот пытается сделать что-то, за что немедленно получил. Она обернулась, чтобы посмотреть, но двое мужчин не дали сделать это ей, подтолкнув вперёд в накрытое помещение рядом с поместьем. — Пошла вперёд. Тебя ждут уже, — Катя едва не споткнулась о порог, заходя в сырое и затхлое помещение, которое не было не похоже ни на дом, ни на какой-то хилый сарай. Лишь деревянный навес над сырой землёй. Но надежда начала рождаться в её сердце, когда она увидела Андрея подле Васильева. Тот стоял, сложив впереди себя руки, глядя будто сквозь Катерину. Она с обидой взглянула на него, пытаясь понять, что же будет дальше. Руки мужчин отпустили ее наконец и Катя могла стать нормально, боковым зрением видя Григория рядом с собой. Она неуютно обняла себя руками, пытаясь скрыть круглый живот и хоть немного, но согреться. Вербицкая боялась того, что перед глазами стояла слабая дымка и голова бесконечно кружилась. — Вот и жена твоя. Пока что целая и частично невредимая. Уж простите, Катерина Степановна, за обращение, но и вы не были больно уж гостеприимны, — Васильев говорил отстранённо, обращаясь больше к Андрею, но не к самой Катерине. — В отличии от моей дочери, она стоит здесь, с твоим ребенком, вполне себе счастливая, что хотя бы жива. Не так ли? А моя Елизавета уже более десятка лет мертва и всё по твоей милости. Андрей поменялся в лице, глядя на Васильева тяжёлым взглядом. Он сжимал свои ладони, оставляя следы от ногтей на них, не зная, к чему приведет это разговор далее. — Ты не в себе, Николай. Я вчера всё объяснил, но ты продолжаешь обвинять меня в несуществующем обмане и предательстве. — А эта дамочка заняла место моей Лизаветы. Всё, что есть у неё — должно было принадлежать ей! — продолжал Николай, будто не слыша, что сказал Жадан. — Она до последнего надеялась, что ты заберёшь её или хотя бы вернёшься и останешься жить у нас. Её волновал только ты! А ты посмел забыть сразу, как только переступил порог нашего дома. А сейчас, только и слышно, какой Андрей Андреевич благодетель и жена-красавица с ребенком. А что ты будешь делать, когда потеряешь самое ценное? Катя резко посмотрела на Андрея, но тот не поменялся в лице — его уже ничего не заботило. — Это не мой ребенок. Мне равнодушно, что будет с ним и Катей. Из-за неё начались все несчастья, пускай ею и закончатся. Беспокоиться за чужого ребёнка также не имею привычки. Пока я был в больнице, она веселилась с поляком. Григорий Петрович, а Вам как эта прекрасная женщина? Хотя откуда Вам знать, она ведь выбрала не Вас, да и как оказалось не меня, в конечном итоге, унижая привселюдно всё больше с каждым днём. Если бы Григорий не слышал благородных речей Андрея ранее, он и подумать бы не мог, что скрывается за маской отважного мецената, который, как оказалось, не дорожит ничем, кроме собственных денег и положением в обществе. Гриша, измученный сильными головными болями, промолвил что-то невнятное, пытаясь защитить Катерину, но резко появившийся звон в ушах и усиливающая головная боль мешала ясно соображать и ещё немного, и он бы так и повиснул бы на руках у слуг Николая. Андрей не дождавшись нового ответа, обратился к Катерине. — Ты так и не рассказала, Катя. Как он, князь то? В постели пошустрее будет? — издевательская улыбка появилась на губах мужчины и тут же исчезла. Андрей и Николай Маркович говорили и далее, но все для нее было закончено его словами — и воздух будто исчез из лёгких, и кто-то затягивал её в бездну, пытался достать всё лёгкие — вся боль сосредоточилась в ней маленькими иголками. Катерина если бы могла, давным-давно исчезла, только бы не чувствовать всего этого предательства. Она пыталась представить, что она не здесь, а далеко в Червинке. На ней лёгкое голубое платье, в прическе красивейшая заколка, а в руках любимые меренги Павлины. Катя зажмурилась, чувствуя тот сладкий запах парфюма крестной. Она слышала смех Натальи Александровны от первого её визита к Червинским, слышала стук трости Григория Петровича, она могла почувствовать кончиками пальцев лёгкие касания пальцев Алексея, а потом и вовсе его теплую ладонь в руке. И все это смешивалось единым шаром в одну картину — и смех, и парфюм, и меренги, и тёплые руки, ведущие через коридоры. А потом — ветер в лицо, пьянящий запах свободы, и сырая земля. Она отчего-то во рту, между пальцами — Лидия глядела на неё свысока. Коридоры сужались: был стыд, были руки голландца на бедрах и вкус шоколадных конфет за щеками, а потом — Андрей. Он стал тем, кто вел ее этими коридорами, даря ей чувство безопасности и свободы, некой самостоятельности. Была свадьба — нежные кружева будто танцевали сейчас по телу Катерины с каждым дуновением холодного ветра. Андрей вёл её этими коридорами, чтобы потом отпустить — с болью и кровью, слезами. Ей идти теми коридорами далее, совершенно одной. Крик. Она открыла глаза, вновь возвращаясь в реальность. Ей не было слышно разговора Андрея с тем мужчиной, Катерине и так было ясно, что здесь она только лишь через неизвестное ей прошлое Андрея. Всё было слишком прозрачным теперь и ясным, что никому не выбраться отсюда живым. Хотя бы потому, что Николай в одну минуту нацелился на Андрея револьвером и сделал выстрел — тот упал незамедлительно к самым ногам своего убийцы, принося тому настоящее удовольствие. Катя закричала, падая на землю от бессилия. У нее не было больше слёз, чтобы плакать, но был голос — которым она могла кричать. Она буквально скребла руками по земле, продолжая кричать от всей боли, которая вырывалась из её груди. Девушка хрипела, через несколько минут голос исчез и не было ничего более, кроме беззвучной мольбы вернуться обратно. Ей не хотелось жить в этом горе. Вербицкая лежала на холодной земле, на снегу, хоть руки Григория и пытались поднять её, но она так и продолжала отпускать себя и не держаться за ниточки. Во рту вновь был вкус металла — она прокусила себе губу изнутри, но Катерина не чувствовала, как было больно ей физически. Лишь горящие щипцы где-то внутри, которые понемногу растягивали ее душу по кусочкам. Был и второй выстрел, но Катерина чувствовала будто это были её перепонки — на самом деле, замертво упал Николай, а спасение пришло как никогда вовремя. С западной стороны территории поместья бежали Ольга и Стефан, сопровождаемые жандармами.