Исправление

Тяжёлые, наполненные свинцом и оксидом серы, темные облака медленно заволокли блеклое небо ещё вечером, но дождя не было до самой ночи. Поздняя осень ворвалась буквально во все сферы жизни общества, давая о себе знать всюду, внося в воздух тяжесть и сырость, отставляющие свои следы на душевном состоянии людей, бегающих туда-сюда по главным пунктам "дом" и "работа". Мелкие капельки, заглатывая в пространстве пыль и растворенные в воздухе выхлопные газы, смешанные запахи духов и пота, оседали на седеющие волосы, заставляя периодически морщить нос от покалывания в носоглотке. Редкий для позднего часу прохожий, одетый в черный строгий, будто бы похоронный костюм, одиноко, слегка покачиваясь на ноющих ногах, противно шаркал по мокрому асфальту, хлюпая по лужам, медленно брел по закоулкам, отдаленным от главной улицы, по которой уже сейчас переставали ходить машины и люди — все давно разошлись по домам, воссоединяясь со своими семьями, телевизором, пивом или распутными дамами. Морщинистые руки с давно застывшими до конца жизни порезами иногда машинально выкидывались вперед, опирались на скользкие стены домов, пропитанные слизью. Порой широкие выпады вперёд, сопровождающиеся громким стуком каблука о неровный асфальт. Все это делалось с одной целью - не упасть. Один дом сменял другой, одна улица ничем не отличалась от третьей и четвертой, и выглядела как мини-копия главной. Все в глазах человека потеряло свой цвет. Свой внешний вид. Свое "я". Некогда четкие контуры смешались в серые пятна, то ли от того, что старый терял зрение на единственном глазу, то ли от капель дождя, что тихо стучал в окна и медленно усиливался, то ли от навернувшихся слез, стекающих от одного глаза. Мужчина с шумом втянул грязный воздух, вышедший сразу же наружу хриплым кашлем. Улица словно содрогнулась от громких резких звуков надрывания лёгких, но никто из жителей района даже не приблизился к окну, в котором могли бы увидеть одинокого человека. Совсем одного на весь город. За одним из окон только погасили свет. Никому не было дела до чужих проблем. Вот из-за угла показался небольшой частный домик, неприметный на вид и ничем не отличающийся от других домов этого района: двухэтажный, построенный на лукавстве рабочих, огороженный стареньким заборчиком, сливающийся цветом с другими домами. Единственное, что его выделяло из серой массы, — белые яркие ставни на окнах, видимые ещё с начала улицы. Совсем близко дверь с заржавевшей ручкой, позолото на которой стёрлось от частых прикосновений и дерганий. Дрожащей рукой мужчина вставил ключ в не менее хорошем состоянии, с некоторыми усилиями повернул влево. Его движение сопровождалось одобрительным щелчком и при нажатии на дверную ручку двери открылись. Из дома сразу потянуло уютом так, будто бездушное здание, словно щенок, радо видеть хозяина. Двери с гулким хлопком закрылись за спиной, и тот, не разуваясь, немного прошел вперёд и остановился посреди комнаты. Только сейчас он поднял взгляд с аккуратного узорчатого ковра вверх, оглядывая бежевые стены и всю мебель. Чуть дальше стоял небольшой кофейный столик с раскрытыми журналами и остывшим напитком в кружке с изображением забавной лошадиной морды. Немного постояв, все так же шатаясь, мужчина уже более уверенно двинулся вперёд, подходя к лестнице, ведущей на второй этаж. Ноги сами понесли вверх, затем по коридору и в самую дальнюю комнату. Там человеку на глаза попалась в немного пыльной рамке фотография, рамку которой не протирали с прошлой пятницы или ещё позже. На фотографии изображены немолодой мужчина, один глаз которого был скрыт под черной повязкой, рядом с ним женщина примерно того же возраста, а между супругами стройная девушка, лет двадцати, с миловидным аккуратным личиком, в особой мере похожая и на отца. А сбоку черным маркером неаккуратно подписано: "Шервуд и Джесси Уильямс, и прекрасная дочь Лолита. Пикник 24 мая, пятница"... На серое от пыли стекло упала крупная слеза, разбиваясь на десятки мелких капель. Шервуд крепко сжал в руке вещь, пустым взглядом всматриваясь в счастливые улыбки родных, которых больше нет рядом. Нет вообще. Мужчина, словно теряя сознание, подошёл к аккуратно заправленной кровати и опустился на ее край. Мебель неприятно скрипнула. - Лита, зачем ты оставила меня, - в пустоту задал вопрос Шервуд, проводя большим пальцем по изображению дочери, с похорон которой он только что вернулся. Из-под стекла радостно зияла ее улыбка, оставшаяся в прошлом, а в глазах блестела жизнь, словно дочка смеялась отцу с того света. Никто и подумать не мог, что такая радостная и настоящая, не скрывающая свою натуру, личность, — всегда душа компании, — ещё вчера веселилась с друзьями, отмечала свое день рождение, а уже сегодня бесцеремонно заколачивали крышку ее гроба. Никто и не подумал о ее смерти, не поверил. И, как следствие, никто, кроме отца, не пришел на похороны. Только старый глухой сторож с сочувствием наблюдал издали, как это делал на каждых похоронах. "Может, за сочувствие доллар перепадёт". Ещё несколько крупных соленых капель выкатилось с глаза и упало на фоторамку, разбиваясь. Шервуд прижал последнее напоминание о дочери, любимой супруге и всей счастливой жизни к груди, к промокшему насквозь черному костюму, и отчётливо прохрипел во весь голос: - Я отомщу за тебя. Этот ублюдок отплатит за то, что с тобой сотворил.