Не держаться подальше

Близко. Слишком близко. И нечем дышать. Его сразу становится много. Везде. Везде — мало. Нарушает границы, заходит за рамки, переступает черту. Черти в его омуте гостеприимны. Прижимается телом и губами, жадно дышит, ненасытно целует, грубо сжимает волосы на затылке, собственнически не давая отстраниться, чтобы прийти в себя и осознать, какую ошибку совершает. Дождь заглушает мысли, капли разбиваются о крышу машины, кривыми струями сбегают по стёклам так, что ничего не видно. Жарко. Его ладони, бесстыже гуляющие по коже под тёплой тканью худи, обжигают. Лицо горит, и сердце колотится, как после бега. Такого ненавистного бега. По ощущениям — марафон, ватное всё тело. И ночь плавится. Сколько они так целуют друг друга?.. Час? Два? Или пару минут вовсе? Да, точно, пару минут, у которых секунды тянутся бесконечностью. Знает, что для него это ничего не значит. Да и сам значения не придаёт, только осознаёт последствия — крыть ведь будет. Но никак не отстраниться: любит экстрим, а с таким, как он, качели высоко от земли поднимут. Если останется от этой ночи в памяти что-то, кроме вкуса его губ. Нет, пусть даже этого не останется. Ничего. Ничего не получится из них хорошего. Дарит возможность отдышаться. Топит в своём взгляде, коим бегло скользит по лицу в наслаждении: явно доволен результатом — распухшими губами и щеками, что залиты румянцем. После — заводит машину. Достаёт из пачки две сигареты, протягивая одну Кенме, и закуривает, как-то неестественно обессилено разваливаясь в сидении. Дым выедает сдавленный воздух в салоне. Кружит голову сильнее обычного. Единственное спасение видится в опущенном стекле, и плевать, что кажущиеся ледяными капли разбиваются о дрожащие пальцы, стремятся намочить рукава. Плевать становится в принципе на всё. Даже на то, как мышцы внутри стягивает в узел. И что утром будет за это стыдно — тоже. Однако сейчас эмоции бушуют. В лёгкие пробирается злость: меньше всего хотелось стать одним из. И промолчать превращается в невозможное не из-за того, что позволил так с собой поступить. Из-за нависшего напряжения. — Ты всегда так делаешь? — А ты? Снова этот взгляд. Почти уверен, в нём и сейчас нельзя прочитать хоть что-то, пускай на него и не смотрит. Увлекается каплями, которые смахивают дворники. Отвечает на вопрос вопросом с презрением: — Ты серьёзно? И поджимает искусанные губы. Оскорбляется: неужели Куроо правда думает, что на его месте из раза в раз оказываются другие? Чувствует вину: неужели и правда так бездарно ему поддался? — Так — это как? Нетрудно — считать провокацию его в словах. Отсутствие конкретики надоедает, а Кенма ведь не такой — не любит выделяться, не умеет флиртовать и избегает всех этих игрищ. И можно было бы попытаться извести Куроо так, как изводит он, но неуместно, ненужно, бессмысленно. — Целуешься со всеми, кого возишь. Усмешка в ответ такая, будто сморозил глупость. Смущает. Понимает, насколько наивен, когда следом звучит: — Не всегда. Обычно всё заканчивается сексом. Кенма язвительно хмыкает, выдыхая дым через нос. Подальше… подальше нужно от Куроо держаться. Но опять опрометчиво делает шаг к нему, чтобы быть ближе. — И что же сегодня пошло не так? — Ты не похож на того, кто разрешит себя трахнуть на первом свидании. Кто бы мог подумать, что слова, произнесённые вполголоса, могут оказаться настолько оглушительными. Так громко — «свидание». Так глупо и смешно. Так… безрассудно. — Ты не похож на того, кто спрашивает разрешения. — Я и не спрашиваю. Просто понимаю, когда можно. — Со мной было нельзя. — Хочешь повторить? Дразнится. Выходит за скобки отдельным множителем этого безумства, переставая быть просто слагаемым. Воспринимает Кенму, как… шутку? Или для самоутверждения это делает — выдыхает дым ему на губы, снова делаясь слишком близко. А что отравляет лёгкие сильнее: запах его парфюма или чёртов никотин, перемешанный со всякими токсичными соединениями, — непонятно. Ясно только одно — Куроо вреднее сигарет. — Вот сейчас можно было, — отстраняется, довольный своим участием в чужой демонстрации слабоволия. — Видишь, и разрешения спрашивать не пришлось. — Ну, и? — протягивает обиженно. — На втором свидании в штаны полезешь, потому что тоже что-то там себе поймёшь? — На втором свидании ты сам ко мне полезешь, — бросает с вызовом, — целоваться как минимум. — Я не пойду с тобой даже на первое. Это, — имеет в виду сегодняшний день, — не было свиданием. — Поживём — увидим. Куда Куроо собрался смотреть — тоже, в общем-то, одно из очередного «плевать». Только отчего-то слова его из головы не выходят ни молчаливую дорогу до дома, ни бессонную ночь, ни ленивые сборы в университет вместе с попытками придумать оправдание для не начатого реферата перед преподавателем. Всё-таки лёгкое отравление эндорфинами и лаской. Поцелуями. Касаниями. Ухмылкой. Интонацией голоса. Провокациями. Именем в перегруженной башке. Желанием увидеть его в толпе курящих студентов, что мешают пройти. Тяжелейшая интоксикация — с предупреждением Акааши: «Они на тебя поспорили. Куроо поставил круглую сумму, что ты окажешься в его постели в течение месяца». Смертельное разочарование и ледяное: «Я в отношениях, держись от меня подальше», когда предлагает подвезти до дома после пар. И не лгал ведь, когда говорил, что нельзя было.