Не держаться подальше

Курить с человеком, с которым, кроме универа, больше ничего не связывает — странно. И волнительно. Только «волнительно» — не то слово. Под ситуацию не вписывается. Даже цветом никаким на полотне невероятно серой картины не обозначается. Если только, прозрачным, но Кенма не уверен и в этом. Как и в том, что именно Токио прячет за пеленой тумана. Называть Куроо адрес было плохой идеей. Предложить ему встретиться завтра перед универом — ещё куда бы ни шло, но почему-то захотелось здесь и сейчас. Согласие дал добровольно. Бояться ведь нечего: просто покурят в тишине погружающегося в сон города и разойдутся. Ожидание своим весом давит. Неподъёмным грузом обнимает за плечи, заставляя погружаться в пучину охуенных фантазий. Однако на глубине — остроугольные камни неопределённости ранят ступни, и оттолкнуться от этого дна не достаёт силы. Отчасти, и мозгов: здравые мысли разум не освещают — перегорела лампочка. А в душе словно метель бушует. Порывы ветра кружат снежинки в бесконечном танце, никак не давая им упасть на землю. Чувства мечутся, поднимаясь то вверх, то вниз, засыпают собой внутреннюю вселенную, обжигая порхающим бабочкам крылья. Первое влечение и безумный азарт: в такие игры Кенме играть не приходилось. И бежать на улицу, как только к подъезду подъезжает машина, — тоже. Летит по ступенькам, теперь не в силах дожидаться лифт, и почему-то у входной двери колеблется. Пытается выровнять дыхание и унять дрожь в пальцах, отвечая на сообщение Куроо коротким: «Скоро буду». Ветер сквозняком гуляет где-то по этажам, разнося звуки срывающихся с крыши капель по пустому пространству. Даже голосов в чужих квартирах не слышно. Смелости набирается очень неуверенно, убеждая себя вернуться обратно, в подъезд, однако всё же шагает к Куроо по мокрому асфальту, негромко хлопнув за собой дверью. Ловит на себе его взгляд. Такой же отчуждённый, задумчивый и пронзающий, каким он обычно одаривает в универе. Хочется глаза опустить вниз, порассматривать бликующие светом фонаря лужи, пообращать внимание на влажные следы от кроссовок — вдруг под узором подошвы что-то важное, — однако не делает и этого. — Привет, — выходя из машины, здоровается Куроо. Хрипловатый голос заставляет внутреннюю вселенную обрушится куда-то вниз живота, и Кенме кажется, что чёртовы молнии вот-вот вонзятся в сердце. Улица пахнет сыростью. Мокрый асфальт укрывает туман, и в чёрном худаке становится как-то слишком уютно: в карманах можно прятать трясущиеся руки. — Привет, — здоровается в ответ, ладонями сжимая мягкую ткань. — Надеюсь, ты не забыл взять зажигалку, потому что я свою оставил на балконе, — вот так вот просто продолжает диалог, очаровывая своим голосом ещё больше. — Нет, не забыл, — слегка улыбается, подпуская к себе волнение: — Было бы странно, если бы я вышел покурить без зажигалки… В ответ Куроо многозначительно выгибает бровь. Читает на лице Кенмы каждую эмоцию, будто бы забавляясь, но то, о чём он думает на самом деле, — в корне от навязанного волнением отличается. В усталых глазах невозможно различить ничего, и Кенма изо всех сил держится, чтобы не покраснеть. У него этого не выходит. — Вот, сейчас… Протягивает Куроо зажигалку, но тот брать её из дрожащих пальцев не спешит. Достаёт из пачки сигарету, подносит её к губам, зажимая фильтр зубами, и смотрит на Кенму сверху вниз, беззвучно проговаривая: «Подкури мне». Колёсико порождает за собой пламя с первого раза, и на душе вдруг поселяется облегчение: хотя бы в этом получается не облажаться. Однако в следующую секунду спокойствие сменяется колкой приятной болью — молнии всё же вонзились в сердце. Куроо подходит чуточку ближе, всего лишь на пол шажочка, обхватывает руку Кенмы обеими ладонями, поднося кончик сигареты к хвостику оранжевого пламени, и прежде, чем отстраниться, медленно скользит по костяшкам. След от подушечек словно горит на коже, с порывом прохладного ветра въедаясь в спину мурашками. Кенма сдавленно выдыхает, часто-часто моргая, пытаясь избавиться от белых пятен из-за огонька зажигалки. Якобы. На самом же деле — оправиться от шока проявленной дерзости. Или нежности? Кенма не может в этом разобраться. — Будешь? — протягивает только начатую пачку, — или скажешь: «Было бы странно, если бы я вышел покурить без сигарет»? — Не скажу, — смущается, принимая предложение Куроо. Подкуривает и себе, от неловкости момента горбясь, шаркает пару раз по асфальту носком кроссовка. Заводит упавшие на лицо пряди за ухо, решаясь натянуть на голову капюшон: на улице всё же немного прохладно. Сигаретный дым расслабляет: мандражу позволяет утихнуть. Однако сердцу добавляет больше сокращений — колотиться начинает бешено. На ум приходят только слова Акааши, своих же мыслей в черепной коробочке нет. И не то чтобы разговор хочется продолжить, просто, наверное, тему для обсуждения за сигаретой лучше бы поискать. На крайняк, спросить, зачем он здесь, но как-то, что ли, решимости не хватает. Кенма глубоко вдыхает прокуренный воздух носом, улавливая нотки терпкого парфюма Куроо. Дорогого, наверное, судя по крутой тачке. И голова идти кругом начинает не только от сигарет и витающего вокруг запаха табака. В универе чувствуется дурманящий шлейф. Сейчас же — раскрывается нечто большее, впитываясь в ткань худака и невесомо вплетаясь в волосы. — И как же так вышло, что ты сбежал из Нагоя? — хитро прищурившись, спрашивает. Снова взглядом пронзает. И Кенме кажется, что он сначала не тот вопрос слышит: откуда, чёрт возьми, Куроо об этом знает? Однако спросить его не удаётся: умело прочитав в глазах удивление, он сам на негласный вопрос отвечает: — Брось, я ведь тоже дружу с Акааши. Блефует. Куроо определённо блефует, потому что Кенма об их взаимоотношениях с Акааши знает всю правду: никакой дружбы между ними нет. Так, случайные знакомые, однажды столкнувшиеся в клубе по интересам или… …друг для друга кто-то, решившие о своей мимолётной любви не говорить. — Видимо, не зря он просил держаться от тебя подальше, — отвечает, стараясь больше свои идиотские мысли не прокручивать: скрип в ушах стоит оглушительный. — Уже жалеешь, что его не послушал? Хочется сказать: «Да», потому что в омут Куроо погрузился почти наполовину. Поддался его грубо-нежному голосу и слишком вкусному парфюму, словно на сеанс гипноза случайно попал, а не просто покурить вышел. И вместо транса — сладкий-сладкий сон, который, увы, стал реальностью. — Я ещё не определился, — сдержанно отвечает на заставляющий пылать щёки вопрос, затягиваясь так глубоко, что лёгкие хочется выплюнуть. Жгутся. Куроо шумно усмехается, вздрагивая от капли, неожиданно проскользнувшей за шиворот чёрно-белой клетчатой рубашки. Задирает голову к хмурому небу, убеждаясь, что скоро вновь пойдёт ливень, и, опуская взгляд, вопросительно всматривается Кенме в глаза. — Ну? — пальцами перебирает сигарету, стряхивая пепел над лужей. — Что будем делать? Капли одна за одной срываются с неба, разбиваются о руки и голову, будто бы намекая побыстрее принять решение. Выбор за Кенмой, а оттого — ответственность душить начинает. «Что будем делать?» Будем. Будем. Будем… Кенма думает об этом чёртовом «Будем», путаясь в клубке собственных мыслей. Куроо правда важно, что они сейчас делать будут? — А какие варианты? — поразмышляв недолго, выдаёт, собственной смелости поражаясь. — Можем по Токио покататься. Предлагает слишком просто, будто бы каждое слово вовсе не имеет свой вес. Однако это «покататься по Токио» звучит настолько заманчиво, что Кенма, ради приличия колеблясь пару секунд, соглашается: — Можем. — Супер. — Да… А что делать дальше — непонятно: программа внезапно в самый ответственный момент выдаёт ошибку. Стоит избавить пальцы от сигареты. Да, этот вариант, пожалуй, впишется в алгоритм как изначальный, а потом… Потом… — Кенма, давай быстрее в машину, пока твои соседи ругаться не начали. Им меня не объехать. …просто дождаться распоряжений Куроо, послушно сев в его машину, а утром — о своей податливости не пожалеть.