Начало нашей маленькой истории
Конечно, мой Ангел. Конечно.
Когда я решился выйти к остальным вся подготовка к празднику была уже осуществлена. Все они сидели за праздничным столом, увлечённо о чем-то беседуя и, казалось, не замечая меня. Только Лилит, моя Лилит помахала мне рукой и придвинулась чуть ближе к маме, освобождая место рядом с собой.О, мой вольный ветер… Как же я ждал тебя. Ты думала обо мне? Хоть иногда, хоть немного?
Кое-что склевав с праздничного стола, мы задержались за ним, рассматривая увлечённо болтающих взрослых. Когда же они начали распивать дешёвую водку за здоровье именинника, нам велено было идти в детскую. Мы шли туда в полной тишине и сидели первое время в ней же. Трудно искать темы для разговора, когда все, что ты помнишь о собеседнике - его убогие ботинки. Так продолжалось до тех пор, пока Лилит не увидела в углу комнаты гитару моего отца. — Пупок, ты играешь что-ли? — не дожидаясь ответа она взяла её в руки и начала настраивать. — Нет… Но я очень хочу научиться.На самом деле я не хотел. Для меня самого было непонятно то, почему я сказал это. (теперь я, дорогая, конечно же, все понимаю) Знай же, мой вольный ветер, я ни разу не пожалел об этих словах
В тот момент Лилит впервые одарила меня своей фирменной загадочной улыбкой. От неё появлялось какое-то тёплое чувство неуверенности в том, что будет дальше, даже тогда, когда ты точно это знаешь. — Молодец, мелкий. Музыка — это прекрасно. Как научишься — будем лабать вместе. Неизвестно откуда понабравшись того неуместного цинизма я выпалил — Покажи мне, мастер. И застыл. Я испугался. Испугался, что мог обидеть тебя. Что из-за какой-то глупости могла порваться тонкая нить между нами. Я почувствовал, как огромный ком в горле лишил меня возможности дышать, но… Ты спасла меня, Лилит. В твоих глазах я увидел удивление, которое сменилось умилением, с лёгкими вкраплениями одобрения и гордости.Ничего не ответив ты начала петь. Это, скорее всего, прозвучит как явное подлизывание задницы, но пела ты действительно богемно. Это не удивительно, за твоими плечами восемь лет музыкальной школы. Можешь смеяться, но я отдал бы все, что у меня есть, лишь бы услышать тебя сейчас, когда я пишу эту ересь, моя непокорная стихия. Любую, даже самую тошнотворную панкуху, которую я никогда не выносил.
Я смотрел на Лилит как на божество, как на восьмое чудо света, как на что-то недосягаемо далёкое, вроде космоса. Она была восхитительна. Для меня, скромного мальчика-заучки, который краснеет каждый раз, когда слышит слово «Пупок», любые её действия, слова или мысли были разрывом привычного шаблона. Сыграв несколько песен, которые я не знал, ты отложила гитару в сторону и скрестила руки на груди. — Вот так как-то… Широко улыбнувшись, (просто я не мог сдержать улыбки), я, с лицом наивного чукотского ребёнка произнёс: "- как же красиво... Настоящее чудо." Ты сдерживала улыбку. Не ради приличия, а для намёка, что я выгляжу сейчас максимально нелепо. Я это понимал, но моя мимика не хотела работать в тандеме с моим мозгом. - Слушай, а хочешь я действительно научу тебя? Без возможности выдавить из себя хоть какое-то слово, я глупо улыбнулся и кивнул. Лилит же, в ответ, залила комнату своим живым, искристым смехом. ... Следующие пару часов мы занимались. Удивительно, но обучение мне давалось легко. В конце-концов, к завершению нашего первого урока, я мог сыграть «Звезду по имени Солнце». Да, с небольшими ошибками, да, с плавающий ритмом, но Лилит сказала, что это очень даже неплохой результат. И я верю ей. — Кончики пальцев болят… — улыбнулся я, глядя на покрасневшие подушечки. — А как же? — произнесла Лилит, раскручиваясь на моем компьютерном кресле — Первый раз всегда больно. Тогда я не понял двусмысленности, нарочно вложенной в эту шутку, но за компанию посмеялся. И верил, что это было смешно.Кажется, я могу поверить всему, что ты скажешь, моё неукротимое пламя. Ты есть истина, за которой я плетусь, ты безоговорочный факт, который опровергнуть в моих глазах не сможет ни одно существо во вселенной, кроме тебя самой.
Потом мы долго разговаривали о музыке, книгах, твоих мудаках-одноклассниках и пьющей семье. Ты рассказала, что куришь (об этом тогда знала только твоя мама) С упоением ты говорила о своих друзьях панках, которых ты встретила в подземке, о том, что нашла то, что тебе близко… А мне нечего было тебе рассказать. Поэтому я слушал. Слушал, тихо восхищался и набирался сеанса, выделяя такие ключевые моменты твоей личности, как ненависть к лицемерам, страсть к изучению государственного строя на основе анархизма и полное непринятие чечевицы, в любом её возможном виде.Было уже слишком поздно. Наши матушки уже изрядно нажрались. Расходиться не было смысла. И вы остались. Ты осталась.
Услышав заветный храп, ты тихо позвала меня на кухню, чтобы продолжить наш бесконечно интересный разговор под приятную компанию недопитого родителями алкоголя. Щекочущий адреналин тянул суставы. Несколько дней назад я и подумать не посмел бы о том, чтобы глотать горькую через стенку от целой комнаты взрослых.У тебя, Лилит, была милая особенность, которую я обожал. Стоило тебе выпить хотя-бы полрюмки — твои щеки вспыхивали малиновыми бутонами. Особенно я любил их в те моменты, когда ты отчаянно пыталась мне доказать, что ни капельки не пила.
Сначала мы хихикали над какими-то отстраненными шутками, нет-нет поглядывая в сторону дверного проёма. Прошло, наверное, минут пять, но мне казалось, что время тянется густой патокой, приятно обвалакивая этот момент. Но очарование рухнуло, когда ты выпалила: — Знаешь, Пупок, почему я прихожу к вам так редко? Почему я почти не бываю дома? К тому времени, как прозвучал этот вопрос, я уже слегка окосел от выпитого. — Потому что все они двуличные, мерзкие крысы. Я не понял, почему Лилит так говорит о родных и даже было подумал обидеться, но она не дала мне этого сделать, продолжив свой монолог. — Дома, после таких вот гулянок, после того как они расцеловались и пообещали встретиться на следующих выходных, они садятся и начинают перемывать друг-другу кости. Салат, который так расхваливался добрую половину вечера, мгновенно становится помоями. Платье, от которого все ахали и охали, оказывается, было снято с самого уродливого пугала. Они без устали поливают друг друга дерьмом, сидя в своих квартирах, ненависть пульсирует в их висках, скулы ходуном ходят от злости… Но на следующих выходных опять начнётся конкурс самых юрких язычков, под эгидой «чья промежность будет чище», и знаешь… Я не могу это хавать. Я больше ценю тех, кто может высказать мне в глаза любое дерьмо. Поэтому я общаюсь с неформалами. В них нет этого паскудства, понимаешь? Они не занимаются лизоблюдством, они не скрывают своих недостатков. Они не видят смысла врать.Это был, наверное, первый раз, когда я подумал о матери плохо. Усомнился в её авторитете. Либо я не замечал всего этого потому, что не интересовался... Но скорее всего потому, что считал это нормой. После этого разговора я начал замечать, что все вокруг юлят и изворачиваются. Всё и в любых отношениях. Ученик и учитель, продавец и покупатель… Никто не имеет права искренне послать кого-то в жопу, боясь последствий. Как легко разочароваться в мире… Я даже не подозревал.
Долго мы не проговорили, быстро захотелось спать. А утром, когда мы обнялись на прощание у входной двери, нас обоих посетила мысль, что мы как-будто уже тысячу лет рядом, жопа к жопе. Мы не озвучивали её, но однозначно услышали оба. Иногда взгляд бывает выразительнее и громче любых, даже самых красивых слов.Ты опять пропала. Это в твоём стиле. Правда, на этот раз ненадолго, всего через пять дней ты встретила меня после уроков, с гитарой на перевес.
— Ну что, Пупок, ты готов страдать?Ты помнишь, мой вольный ветер? Тогда я впервые попробовал курить. Спроси меня тогда «зачем?» и я не нашёлся бы с ответом. Сейчас же — могу. Теперь я все понимаю, Лилит. Я старался быть похожим на тебя. Мне предписано было быть твоим неумелым, кое-как слепленным подобием. Я был весной, а ты летом. Я был звездой, а ты созвездием. Я был гаражным панком, а ты Twisted Sister. Вроде и похоже, вроде и здорово… Но всё равно не то. Но ты никаких различий не видела. Ты стирала между нами все границы, которые я рисовал. Именно за это я тебе больше всего благодарен. Поэтому я люблю тебя.
Мы стали видеться практически каждый день. Я начал пропускать уроки, появились первые проблемы с оценками и родителями, первые синяки. К тому времени, как нам запретили общаться, я уже перестал кашлять от данхилла и знал около дюжины простеньких песен. Но это ничтожная, поверхностная часть того, чему я на самом деле научился у тебя, моё неукротимое пламя. Ты дала мне намного, намного больше.И исчезла. Опять.
