Из ада с любовью

Каким бы странным это ни казалось, но рано или поздно подобное происходит почти с каждым человеком. Событие или встреча, кардинально меняющая жизнь, заставляющая пересмотреть взгляды и провести переоценку ценностей. После такого, оглядываясь на прошлое, либо просто смеешься, либо брезгливо морщишься, думая: «Бля, да неужели же это был я?!» — и со мной было так же. Самое смешное — до этого события мы можем годами жить, даже не задумываясь, что что-то делаем не так, неправильно понимаем или поступаем не по совести. Жизнь течет привычным чередом: школа, армия, университет, диплом, работа, свадьба, семья, работа, теща, дети, работа, любовницы, любовники, работа, аврал, жена, теща, дети, работа, развод, работа, пиво с друзьями по пятницам, работа, аврал, гастрит, невроз, больницы, врачи — а там, не успеешь ничего понять, как лежишь в гробу, а поп с кадилом читает отходную. Скучная размеренная жизнь среднестатистического человека. «Такая, как надо». Привычная. Правильная. Но что, если представить, будто где-то на средине цепи произошло что-то, разрывающее этот привычный правильный шаблон?.. Произошло, если анализировать и рассуждать логически, это гораздо раньше, но не в том суть. Боже, блядь, лет с пятнадцати меня до усрачки пугало и раздражало до тошноты то, что в башку вбивали повсеместно, при каждом удобном и неудобном случае внушая, как правильно, а как — нет. Видимо, это внушение и стало причиной возникновения такого моего отношения к семейным ценностям, этике, морали и прочим нормам, которые нам всем стараются привить с первым глотком кислорода. Возможно, именно этот протест и способы его выражения, именно такое мое мировосприятие и повлекло за собой ту задницу, в которой довелось оказаться. Жизнь — штука странная, напрочь лишенная логики и здравого смысла. Но это только с одной стороны. С другой же — события в ней как снежный ком: одно тянет за собой другое, это тащит третье, к которому липнет четвертое. А когда с ужасом понимаешь, что ком образовался, и летит он на тебя с инфернальной быстротой, уже поздно. Деваться некуда. Тебя накрывает полностью. Просто погребает под этим всем. Даже вякнуть не успеваешь. Так и меня погребло. Я даже не понял, как это произошло и что стало тому причиной. Лавина просто сошла, и мне пришлось оперативно соображать, как выбраться из-под этого снега, пока хватало кислорода. Когда человек попадает в экстремальные ситуации, а жить-то ему, ой, как хочется, решения, кажущиеся в этот момент самыми простыми и правильными, приходят в голову чрезвычайно быстро, и даже не задумываешься, что, будь ты в привычном состоянии, они выдались бы тебе странными и дикими. Ты просто делаешь то, что должен, на автопилоте, стараясь любой ценой защитить единственного, ради кого в этой жизни стоит бороться — себя. Инстинкт самосохранения тому причиной. Он многих из нас заставляет поступать именно так. И я не стал исключением. В тот день, когда моя жизнь полетела к чертям, с самого утра все шло как-то не так. Башка с похмелья трещала кошмарно, и кофе ни черта не помогал, как ожидалось, а делал только хуже. В первый рабочий день, который для меня всегда тяжелее последующих, и без того проблем хватает, а мы ждали каких-то очередных гостей с проверкой. На приемке был привычный аврал. Поставщики обрывали оба рабочих, слали сообщения и трезвонили на мобильный. Я, естественно, проспал, видимо, неплохо погуляв часов до трех ночи, опоздал на работу из-за отвратного ливня, грозящего перерасти в настоящий потоп. Прибыл мокрым, помятым, не выспавшимся, небритым, голодным, злым, готовым на британский флаг порвать любого, и тут же включился в рабочий процесс. Башка раскалывалась то ли с перепоя, то ли на погоду. Долбаный звон все больше начинал бесить, как и писк терминала. Гребаный ТСД вис, пока батарея не сдохла окончательно. Водители, собравшись на рампе, курили, гоняли чаи и матерились все громче, потому что у каждого график, а тут еще и погода подводила. Я, ругаясь, на чем свет стоит, выкручивался, как мог, дожидаясь приемщика, работающего с десяти, параллельно поминал добрыми словами Ваньку, являющегося моим старым другом и, так уж получилось, начальником, который радостно слинял на выходной, оставив мне гору не разобранных документов. В десять позвонил приемщик и сообщил, что слег с температурой. Счастье мое не имело пределов. Матерясь и кряхтя, загибаясь от головной боли, к полудню я кое-как разгреб основную часть приемки. Осталась пара поставщиков, документы, и дожить до десяти вечера. Последнее казалось самой сложной задачей. В начале первого мобильный зазвонил, уже невесть в который раз. Я с трудом вынул его из кармана, продолжая одной рукой удерживать терминал и пытаясь кое-как щелкать по клавишам, и уставился на дисплей телефона. Звонила семья. Вернее, бывшая семья. С каждой минутой день становился пиздецово прекраснее и прекраснее. Только успел об этом подумать, как ТСД, жалобно пискнув, потух к ебеням. Матерно выразив весь восторг по поводу техники, с помощью которой приходится работать, я всучил его одному из младших приемщиков и ушел курить, ткнув все-таки на зеленую клавишу телефона. — Привет, — из трубки послышался до боли знакомый и до тошноты довольный голос. — Ты можешь говорить? — Да, уж лет двадцать пять как, — не смог не съязвить я, но, пару раз вдохнув, все же уговорил себя успокоиться. — Что-то произошло, Свят? — А что-то должно было произойти? — наигранно удивился он. Я даже рожу его в этот момент представил, с отвращением поморщившись. — Не знал, что бывшие должны через день трезвонить без причины, — да, семья у меня немного нестандартная, — и полагал, мы решили к минимуму свести общение, — удалось даже прикурить с первого раза, прикрывшись от ветра полой куртки. — Разве нет? — поправочка: была нестандартная. До этого была вполне стандартная: жена, теща, все дела… Слава богу, детей наплодить не успели. А то пришлось бы терпеть эту истеричную курицу до конца дней моих. Я выдохнул дым и мотнул головой, чтобы отогнать образ орущей Лены, навязчиво всплывающий в памяти. — Лады, — вздохнул Святослав. — Я немного беспокоился, и потому решил позвонить, чтобы убедиться, что ты еще жив. — С чего вдруг? — желания разговаривать с ним я не испытывал совершенно. — Ну… — Свят вроде бы даже задумался, и я был уверен в этот момент, что он накручивает на указательный палец темную прядь отросшей челки. — Я видел тебя вчера, методично надирающегося, в баре. И, судя по тому, с кем ушел, ты был почти в дрова. — Но ушел же, — я оперся об мокрые перила и стряхнул пепел. — Нет поводов для беспокойства. — Сколько ему? Лет тридцать пять? — продолжал больше рассуждать, чем спрашивать, Свят. — Сорок, может? Ты хоть имя спросил? Впрочем, не отвечай. Скажи лучше, Скворцов, ты зачем это делаешь? — Делаю — что? — поинтересовался я, стараясь, чтобы в голосе не слишком уж металл звенел, выдохнул и промахнулся окурком мимо урны. — Это. У тебя какие-то свои критерии отбора? Почему они все, как один, старые, и страшные, как твоя жизнь? И почему я должен это наблюдать? — Никто ничего никому не должен, — не смог смолчать я. — Не нравится — не наблюдай. А если намерен наблюдать и дальше, то сделай одолжение: не ставь меня в известность. Мне это неинтересно. — А вот мне все еще интересно то, что касается тебя. — Что, когда, сколько и как касается меня — это не твое собачье дело, Григорьев! — выпалил я, с каждым словом наращивая звук, и только тогда понял, что все еще нахожусь на работе, а вопли мои мог кто-то слышать. — Чего ты орешь, Деша? — это наигранное удивление начинало бесить меня с каждой секундой все больше. — Я, может, поговорить с тобой хотел как с взрослым человеком, а ты сразу в крик. Удивляюсь, как перед переездом посудой пулять не начал в меня… Истеричка ебаная. — Пидорас ебаный, — прошипел в трубку я, зло зыркнув по сторонам. — Да — пидорас, — рассмеялся он, — да — ебаный. Поговорим теперь о тебе? — Да не хочу я с тобой говорить! — пришлось спуститься вниз, намотать круг по площадке, трижды обойти березку и под моросящим дождем уйти к забору, где меня точно никто из рабочих слышать не мог. — Че те надо-то, упырь энергетический?! — А вот я хочу говорить с тобой, — по голосу слышно было, что этот мудак не улыбался даже — ухмылялся. — Встретимся, День? Ну, давай. — Пусть тебе кто другой дает. Осточертел уже. Я видеть, слышать и знать о тебе ничего не желаю. Ты с каких пор, блядь, разучился понимать русскую речь? Что в формулировке: «Иди на хуй!» — тебе непонятно? — Не переживай, я пойду, — заверил он. — Но, может, мы обсудим это не по телефону? В одиннадцать, в нашем. Что скажешь? — Я не желаю видеть тебя, Григорьев, — отчеканив, я прикрыл глаза и потер переносицу, будто это могло помочь хоть сколько-то успокоиться. — Ну, видеть меня тебе придется хотя бы раз в месяц — работа обязывает. Но я с тобой поговорить не о ней хотел. Я скучаю, Деш. Ты придешь? — он поинтересовался так жалобно, почти умоляюще, что это стало последней каплей. — Слушай, Григорьев, ты меня уже заебал! Я тебя слышать уже не могу! Все, у меня приемка остановилась. Мне пора. Сбросив вызов, я глубоко вдохнул, подставив лицо дождю, закурил, еще минут пять потоптался вдоль забора, чтобы успокоиться, выбросил окурок и вернулся на приемку, убеждая себя, что похуй, похуй, мне все похуй. Я железобетонный, непрошибаемый, мне все до фонаря. Вот только все это — вранье. Мне никогда не было похуй, когда речь шла о Святе. Я противник любых планов, потому что жизнь от них становится скучным существованием, а также правил и ограничений. Но, тем не менее, одному правилу, мною же выбранному, свято следую. Следовал до недавних пор. С телом что угодно может делать кто угодно, но в душу никого не пускать. Натопчут, нагадят и радостно упиздуют в закат, а тебе потом оставаться и выгребать все это дерьмо, попутно разгребая чужую помойку. Грести придется долго, мучительно, и не факт, что эффективно. Плавали уже — знаем. Со Святославом мое нерушимое правило явно не проканало, и притом с первой минуты знакомства. Это такое странное состояние, когда понимаешь, что перед тобой народный супергерой Человек-Мудак, но тебя к нему все равно тянет по каким-то необъяснимым причинам. И, чем больше хуйни он совершает, тем сильнее тебя к нему тянет. К другим — нет, к нему — да. Может, это что-то из оперы «Мудак мудака видит издалека»?.. Не знаю. Что-то подобное было и с Ленкой. Я знал, с кем рядом стою на пороге загса, знал, что жить вместе мы долго не сможем, но у нас было так много общего… Она хотела счастливой семейной жизни. Бог видит — я тоже хотел. Она хотела, чтобы рядом был понимающий и поддерживающий человек. Так, право, я хотел того же. Но, может, именно общее наш брак и погубило… Я почти всегда очень легко находил общий язык с женщинами. Так вот, Ленка тоже. И волочилась она, в отличие от меня, за каждой юбкой. Ну, ладно, через одну. И я прекрасно обо всем знал, прощал и старался понять. Меня же не старался понять никто, и, когда очередная интрижка жены зашла слишком далеко, я не выдержал. Конечно, Лена закатила скандал. Орала, била посуду, хлопала дверьми, грозила судом, кастрацией без помощи хирургических инструментов, мамой и всем прочим. Я стоически сносил ее маразм. Уже позже была мама, которая грозила чертями, адовым пламенем и вечными муками. Я продолжал стоически сносить очередную порцию бреда своих родственниц, мысленно уговаривая себя, что родственники мы уже ненадолго. В итоге развод, о котором не пожалел ни разу. Вообще ни о чем не пожалел, кроме того, что моя горячо любимая «Мама» так и не узнала, какая на самом деле святая ее дочь. А потом был Свят. Никогда, до встречи с ним, со мной не происходило ничего подобного. Это очень странно, на самом деле. Просто смотришь на человека впервые в жизни, и понимаешь: мое, несмотря ни на что. Я раньше думал, это все бред, такое только в сказках бывает. Оказалось, и в жизни тоже. Но выяснилось, что в жизни не всегда получается так, как хочется. Две изначально одинаково сильные и уже сформировавшиеся личности неспособны ужиться на одной территории, особенно если личности эти достаточно упрямые. Им тесно. Они, даже просто пересекаясь иногда и не контактируя постоянно, не могут не поддеть друг друга при случае. Это не было похоже на любовь или хоть что-то, отдаленно ее напоминающее. Это было похоже на бой. Противостояние двух равных противников. Мне никогда не было уютно со Святом, никогда не было спокойно. Но, признаюсь честно, с ним никогда не было скучно. Думаю, ему со мной тоже. Но, при всем этом, надолго нас не хватило. Я убеждал себя после, что мне похуй, похуй все, с ним связанное, но, правду говоря, аутотренинг в этом деле — штука совершенно бесполезная. Хорошо, если бы мне на самом деле было похуй. Жизнь моя сложилась бы, возможно, совершенно по-другому. Я бы не поперся тем вечером в наш бар, не нажрался до чертиков и не вляпался бы в ту историю, из которой теперь приходится выкручиваться.