Из ада с любовью

Полная, будто залитая кровью луна ярким пятном маячит на темном небе. Густой весенний туман низко стелется по земле, обволакивая березки да туи. Тихо плещется вода у берегов реки поодаль. Негромко лают собаки в поселке за переездом. Слишком холодный, как для начала мая, пронизывающий ветер завывает в проводах и таскает по размытой грунтовке лепестки каких-то отцветающих деревьев. Я, извозившись в грязи по самые уши, глухо матерюсь сквозь зубы, в свете фар стараясь разглядеть размытую глинистую почву под ногами. Получается это, надо признать, довольно паршиво. Перед глазами вообще все плывет. Не знаю, как умудрился сюда доехать, не сбив никого, не расхерачив машину и не попавшись гайцам. Алкоголь в крови еще играет и недурно лупит по мозгам. В легком пиджаке и тонкой рубашке после тепла салона холодно, а может, это спиртное так влияет на организм. Не знаю. Ежусь и машинально отдираю от пальцев корку подсыхающей грязи. Кажется, руки пахнут кровью, но это только кажется. Надо собраться. Собраться, успокоиться и сделать все как следует. Спокойно, Деша. Просто спокойно. Да нихуя, блядь, не получается спокойно! Глубоко вдыхаю, выдыхаю и нервно запускаю перепачканные пальцы во взъерошенные волосы, будто этот жест поможет хоть сколько-то успокоиться. Так, ладно, соберись, тряпка! Выдыхаю, включаю фонарик и, мотнув головой, решительно шагаю во тьму, тут же чуть не падаю, поскользнувшись на размытой грунтовке и, грязно выругавшись, не к ночи будет сказано, кого помянув, направляюсь вперед. Спокойно. Бояться надо живых, а не мертвых. Легко, блядь, сказать! Погост мирно спит под покровом ночи. Яркая кровавая луна, выглядывая из-за тяжелых туч, серебрит туман, вьющийся вокруг крестов и памятников. Где-то жалобно воет собака. Ветер шуршит молодой березовой листвой. Ухает сова на боярышнике при дороге. Передергиваю плечами и зябко ежусь, замирая посреди грунтовки. Охуенно прекрасная ночь, чего уж там… Как раз в такую ночь все вурдалаки выползают из темных склепов, а черти поднимаются из ада и таскают по кладбищу покойников. Бля, Деша, прекрати! Ты сейчас сам ничем не лучше черта! Заткнись и действуй, кретин! Тряхнув головой, кое-как преодолеваю грунтовку, поскальзываясь на мокрой от оседающего тумана траве, поднимаюсь на склон, начиная аккуратно пробираться меж крестов и свежих могил к краю кладбища. Ветки акации и терна хлещут по лицу, оставляя, наверное, царапины. Ткань пиджака трещит, когда, цепляясь за колючки, продолжаю продираться дальше. Мокрые листья липнут к роже. Меня колотит всего, и уже вовсе не от холода. Честно признаться, одному на кладбище ночью можно усраться от страха. А мысли о том, что где-то здесь, возможно, бродит ночной сторож, ничуть не успокаивают. Более того — создается впечатление, что я поседею к утру, если не сдохну раньше от разрыва сердца. Надо убираться отсюда поскорее. Все сделать, убираться и забыть, как страшный сон. Будто и не было ничего этого. Будто все неправда. Свежевырытая яма обнаруживается неподалеку от линии лесопосадки, совсем близко к дороге. И я, посветив в нее фонариком, выдыхаю с заметным облегчением. Хотя рано. Рано еще. Прикрываю глаза, опираясь на новенький крест. Тошнит и трясет всего, как в лихорадке. Мерзко. Как же мерзко, боже… Надо успокоиться. Просто успокоиться. Полдела уже сделано. Выдыхаю и, открыв глаза, бодро, насколько позволяет мокрая и скользкая трава, трушу к машине, ориентируясь на пятно желтого света фар. Мысли путаются, содержимое желудка настойчиво просится наружу. Хочется курить, а еще закрыть глаза, как в детстве, и, открыв их, оказаться в постели. Словно ничего и не было. Словно все это не со мной. Не с нами. Распахиваю заднюю дверь и рефлекторно зажимаю рот ладонью. После ночной весенней свежести, воздух в салоне кажется тяжелым и вязким. Пахнет спиртом, куревом, солью, и еще… Его одеколоном. Да, одеколоном. Купается он в нем, что ли?.. Нет, не так. Купался. Выдыхаю и, секунду постояв, все-таки склоняюсь к пассажирскому сидению. Холодок пробегает по спине. Он лежит здесь такой бледный и холодный. Будто просто спит, если не присматриваться. Будто все в порядке. Сейчас глаза откроет и начнет язвить. Но он не откроет. Гоню мысли подальше и, изловчившись, начинаю вытаскивать наружу тяжелое тело. Руки дрожат, дыхание сбивается. Святослав кажется до странного неуклюжим и тяжелым, хотя всегда был легким и гибким. — Господи, бля, ну и повезло же мне с тобой, — с трудом произношу, силясь вытащить тело из салона. — Вот так последние два года, — я понятия не имею, зачем это говорю, может, чтобы не было так страшно, но остановиться, знаю точно, уже не смогу. — Как же я с тобой намучился за это время… И все мало, — тяжело дыша, со второй попытки взваливаю труп на плечи, чуть не падаю мордой в грязь и, с трудом удержав равновесие, стараюсь кое-как выпрямиться под немалым весом. — Ну, ничего, немного нам осталось помучиться. Скоро все закончится. Очень скоро, — плетусь еле-еле, пробираясь меж кустов и деревьев к выбранной яме. — И все-таки не понимаю, — дыхание сбито, голос дрожит, но слова льются из меня каким-то непостижимым образом, как горный поток — не остановить, — почему, чтобы сдохнуть, ты выбрал именно мою машину?.. Почему, бля, именно я? Почему всегда я? Это такая твоя месть? Маленькая блядская прихоть? — колючие ветки царапают лицо; тело тяжелым весом давит на спину и кажется до одури холодным. — Последнее желание умирающего? Почему ты всегда был таким козлом, Свят? Почему, даже после смерти, ты продолжаешь оставаться козлом?.. Два года жизни мне сговнял, и решил, видимо, под занавес, сговнять всю оставшуюся? — не знаю, как это получается, но медленно закипающая злость придает сил, и труп уже кажется не таким тяжелым, и холод — не таким ощутимым, только рубашка на спине мерзко липнет к телу. — И угораздило же меня встретиться с тобой. Угораздило же… — выдыхаю и сваливаю тело на мокрую землю возле свежевырытой могилы. — Угораздило — так угораздило, — от тяжелого дыхания во влажном прохладном воздухе образуются облачка пара. — Почему это не был кто-то другой?.. — произношу уже более спокойно и, присев на корточки, привычным движением убираю прядь темной челки со знакомого до каждой черточки лица. — Почему это должен был быть я, Святик? Почему, когда в твоей жизни случается какое-то очередное дерьмо, рядом всегда неизменно оказываюсь только я?.. Почему это был я? Тогда, теперь, всегда. Почему тогда, среди всех собравшихся, ты заметил именно меня? Ты — мое наказание за грехи? Божья кара за блядство? И не забрали же тебя черти, — качаю головой и, решившись, пока не передумал, не без усилий начинаю подталкивать тело к могиле. — Его-то как раз черти и забрали, — звучит над ухом чуть хрипловатый, до тошноты сладкий мужской голос, и меня словно холодной водой окатывает. Одним прыжком отскакиваю от трупа метра на полтора, натыкаюсь лопатками на крест и замираю, широко распахнутыми глазами глядя во тьму. На полянке меж терновых кустов стоит мужчина. В тусклом лунном свете черты его лица почти не разобрать, но, судя по фигуре, думаю, лет ему под тридцать. Одет он в строгий темный костюм и темную рубашку. Этот незнакомец стоит над телом, качая головой, усмехается, наверное, хмыкнув, и, прошагав к березке близ креста, замирает, прислоняясь к дереву и не пытаясь подойти ко мне ближе, а после вскидывает голову и наши взгляды встречаются. Накрывает таким ужасом, что это не передать. К месту припечатывает. Не вдохнуть, не пошевелиться. Я почти чувствую, как начинаю седеть. Глаза этого мужика тускло мерцают кроваво-красным светом. И сам он… От него веет чем-то таким, от чего делается до одури жутко. — Что такое, Деш? — вроде бы удивляется он, но, мне кажется, просто банально издевается. — Испугался? Так я пугать тебя еще даже не начинал, — заверяет с усмешкой в голосе, и я думаю, что сейчас в обморок грохнусь, во всяком случае, состояние очень похожее. — Не начинал, но сейчас начну, — тянет почти сладко, обещающе, и делает шаг вперед, ко мне. — Его черти забрали, и недалек тот час, когда за тобой явятся. Собственно, уже настал. Я — один из них. Мне резко и незамедлительно делается дурно. Весь абсурд, вся эфемерность этой ночи обрушивается на измученное сознание. Мысли, которые до сих пор еще удавалось как-то гнать подальше, все разом лупят по затылку с такой дурной силой, что приходится намертво вцепиться в крест, дабы не упасть. — Ну что, может, в обморок еще шлепнешься? — ехидно и вроде бы даже скучающе интересуется незнакомец. — Правильно, Деш, хорошая идея. Грохнись тут в грязь, в самый раз. А еще лучше — схвати разрыв сердца. Романтика, красота же — как Ромео и Джульетта — «И скопытились они в один день», — слушая его, я все четче осознаю, что тошнота становится сильнее с каждым словом. — Падай уж, чего там. Времени у тебя валом, — изрекает язвительно и, извлекши часы из внутреннего кармана пиджака, несколько секунд смотрит на циферблат, — сторож минут через пятнадцать только придет. Придет и обнаружит два трупа. Богатая на впечатления у старичка выдастся ночь, — выдыхает с усмешкой, убирает часы обратно и застегивает пиджак. — Ты так и будешь стоять каменным изваянием, или, может быть, отомрешь уже и сделаешь что-то, Деш? В первые несколько секунд, правду говоря, даже вдохнуть не получается, но, после, убедив себя, что все это бред, маразм, такого не бывает, и вообще, пить меньше надо, я все же умудряюсь как-то сгрести в кучу расползающиеся мысли. — Ты кто такой? — голос дрожит, срывается и звучит словно чужой. — «Часть силы той, что без числа Творит добро, всему желая зла», — по голосу слышно, как он нагло, абсолютно ехидно усмехается. — Но разве это сейчас важно, Денис?.. — скучающе продолжает и закуривает, присев на невысокий мраморный памятник слева. — Важно, что у тебя вся спина, как и руки, в крови. Весь салон ею залит, машина в грязи, ты сам будто из болота вылез, стоишь на краю кладбища, таращишься на меня, в двух метрах от нас труп твоего любовника, за ссорой с которым весь бар наблюдал, а рассвет-то совсем скоро. Я не тороплю тебя, Деш, но, если ты хочешь еще на воле погулять, лучше что-то сделать. И прямо сейчас, — он тушит недокуренную сигарету о подошву туфли и вскидывает голову, так что наши взгляды снова встречаются. — Помочь? — Ты черт? — я собственного голоса не узнаю — таким хриплым он кажется. От бредовости озвученного предположения хочется ржать. — Бери выше, — хохотнув, отмахивается он. — Но, формально… — хмыкает, задумавшись на долю секунды. — Да, черт, — склоняет голову набок и улыбается так, что у меня душа в пятки уходит. — Так тебе помочь? — Я до чертей допился, или ты сделку мне предлагаешь? — как бы глупо это ни звучало, не уточнить я не могу. — Знаешь, ты всегда удивлял меня, Денис Скворцов, — качает головой он, вроде бы слабо улыбаясь. — Только ты можешь сморозить такую хуйню в подобной ситуации. Не один ли хер, сделку я предлагаю, или, по доброте душевной, просто помочь хочу?.. У тебя труп на руках, а сами руки в крови. И куча народа слышала, как ты обещал Святославу, что грохнешь его. Другой бы, будь он на твоем месте, охотно принял помощь, не углубляясь в выяснение подобных мелочей. Ты в самой жопе, Деш. Глубже уже некуда. Соглашайся, пока я добрый, — миролюбиво предлагает, ласково улыбаясь и сверкнув левым стесанным клыком. — А что взамен? — губы пересыхают, и я машинально облизываю их. — В смысле? — вроде бы скептически изгибает бровь он. — Что я должен буду отдать взамен? — очень раздельно вопрошаю, чуть ли не по слогам. — Деш, — смеется демон, — тебе нечего отдавать. Нечего предложить мне взамен. Все, что я мог бы попросить, так или иначе, рано или поздно все равно будет моим. Душу ты уже проебал. Буквально. А тело… — изобразив задумчивость всего на какую-то долю секунды, окидывает меня взглядом и начинает лыбиться так похабно, что моментально отчего-то бросает в жар. — Чем ты можешь удивить меня, смертный? — качает головой он. — Я делаю это просто так, потому что больше никто, кроме меня, помощь тебе не предложит и крылом своим не прикроет. Потому подумай. Предложение пока еще в силе. У тебя три минуты. — Просто так никто ничего никогда не делает, — глухо произношу я. — Зачем?.. — Ну, — он очень натурально изображает задумчивость, воззрившись на кровавую луну, хмыкает и кивает своим мыслям. — Потому что я так хочу, — улыбается поистине жутковато, встает с насиженного места и медленно, будто ветеринар к напуганному зверю, приближается ко мне. К удивлению собственному, я даже не шарахаюсь. Стою, словно к месту пригвожденный, околдованный его глазами, каким-то странным пламенем, пылающим на их дне, и отстраненно думаю, что это гипноз — не иначе. — Итак, — выдыхает, оказавшись непозволительно близко, и улыбается так, что холодок по спине пробегает, — что ты решил, Деш? — Да, — только и могу выдавить из себя я, не в силах даже взгляда отвести. — Лады, — весело заявляет он, кивнув. — Тогда я ушел за лопатой, — и, круто развернувшись, направляется к машине. — Эй! — я отмираю моментально, стоит только зрительный контакт разорвать. — И это такую помощь ты мне предлагаешь?! — Посильную, — тормознув, оглядывается и пожимает плечами. Я только чертыхаюсь и, выдохнув, возвращаюсь к Святославу на краю могилы. Дурацкая ночь, дурацкий Свят, дурацкий демон, и сам я — дурак! Ей-богу, как сон, просто бредовый хмельной сон, который забудется поутру. — Прости меня, Святик, — присаживаюсь на корточки, прикрыв глаза, выдыхаю, качаю головой и, несколько секунд так посидев, с трудом сталкиваю тяжелое тело в яму. Думаю, я никогда не забуду этот звук, с которым оно приземляется. Перед глазами отрывочно проносятся два последних года жизни, и делается так невообразимо хреново, что впору абсолютно позорно разрыдаться, но шорох в кустах при дороге вовремя останавливает меня, заставляя вернуться в реальность. — Чертовы сектанты… — слышится с той стороны, и я на миг забываю, как дышать. — Говорил вам, сучата, тут и закопаю, если явитесь в мою смену, — звучит совсем близко, луч света падает на мокрую траву, и из кустов вываливается явно бухой старичок в бушлате и камуфляжных штанах, с лопатой наперевес. — Бля! — меня прошибает холодный пот. Аж смеяться хочется от идиотизма ситуации. От идиотизма всей этой чертовой ночи. Не знаю, как, шарахнувшись, умудряюсь в яму не наебнуться. Это загадка природы какая-то. — Ты что тут забыл, гаденыш?! — злобно гаркает старик, светя фонариком куда угодно, только не мне в лицо. — Че делать будем? Сразу мусоров вызовем, или лучше сперва твоим родителям позвонить? — Куда? — я не знаю, откуда у меня в голосе берется столько ехидства, да еще в подобной ситуации. — На тот свет? — старик, икнув, скоропостижно затыкается, видимо, разглядев мою рожу. Свет фонаря гаснет, напоследок неприятно резанув глаза. — Черт… — тянет сторож, вздрагивает, роняет лопату и начинает поспешно креститься. — Он самый, — раздается непомерно довольный знакомый голос в нескольких метрах от меня. Старик отскакивает с такой прытью, которой любой молодой пацан позавидовал бы, подхватывает лопату, но, не рассчитав скорости, поскальзывается на мокрой траве и плюхается на колени. Мне почему-то иррационально хочется смеяться, а знакомый демон медленно, явно наслаждаясь процессом, направляется к сторожу. — Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, — дрожащим голосом начинает старик, пока мой знакомый незнакомец медленно подбирается к нему. — Но-но, батя, — качает головой этот черт, подтягивает брюки на коленях и присаживается на корточки возле сторожа. — Я бы, на твоем месте, не делал этого. Старичок вздрагивает, бледнеет лицом так, что это даже в темноте заметно, и активно продолжает креститься, выпучив глаза, словно перед ним действительно демон, вылезший из преисподней. Причина же такого поведения несчастного старика только ржет нагло, качает головой, отсмеявшись, выдыхает с облегчением и, взмахнув рукой, будто слезу утирает, участливо интересуется: — Ну и чего ты пытаешься добиться этим, Прохор Сергеевич? Прохор Сергеевич, отшатнувшись, дрожащими руками выуживает осиновый крест из-под тельняшки, и неестественно высоко взвизгивает, вжавшись спиной в ствол березки: — Изыди, бес! — Все сказал? — вроде бы хмурится тот. — Прекрати, — немного опомнившись, произношу я. — Хорош изгаляться, он сейчас тут кони двинет. Два трупа в одну ночь — это уже перебор. — А теперь меня послушай, — говорит демон, обращаясь к сторожу и напрочь игнорируя меня. — Зачем ты пьешь, Прохор Сергеевич?.. Говорила тебе покойная Машка, не пей, мол, но ты никогда ее не слушал, — сторож отрицательно мотает головой, глядя на собеседника широко распахнутыми глазами, силится отползти, но, увы, некуда, и тогда демон ловит его лицо в ладони, продолжая прожигать взглядом. — Ты вчера вечером шел через деревню, купил у Фроськи паленой водки, нажрался и завалился спать. И все это тебе примерещилось в пьяном угаре, — он говорит это так медленно, так ласково и успокаивающе, что даже моя дрожь куда-то исчезает. — Не было ничего этого. Ни его, — он кивает в мою сторону, — ни меня, ни луны в крови, ни трупа в могиле, ни чертей, ни этого обхода. Все тебе приснилось. Сейчас ты вернешься в свою будку, ляжешь и уснешь, а утром ничегошеньки не вспомнишь, — отпускает старика и выпрямляется. — Ты понял меня? — тот только кивает, неотрывно глядя на него каким-то ненормальным взглядом. — Вот и славно, — удовлетворенно заявляет демон. — Ступай, Прохор Сергеевич, и не пей больше паленой водки. Прохор Сергеевич поднимается, придерживаясь за березку, с трудом находит в папоротниках да ландышах лопату и фонарь, и, качаясь, будто пьяный, медленно уходит к грунтовке. Я выдыхаю с нескрываемым облегчением и оседаю в мокрую траву у могилы. — Что ты сделал с ним? — хрипло интересуюсь, запрокидывая голову. — Ничего, — заверяет демон, поднимая лопату, которую, каюсь, я раньше не заметил. — Давай засыплем его землей, — кивает на могилу, остановившись возле меня. — Ночь скоро кончится. Дождь поморосит на рассвете, а в одиннадцать часов сюда опустят гроб Марьи Ивановны Холодовой. Никто ничего и не заметит, если мы хорошенько постараемся. Поднимайся с земли, Деша, а то задницу застудишь. Надо закопать твоего Святослава. — Он никогда не был моим, — отвечаю на автопилоте, скидываю пиджак, бросая на крест, закатываю рукава рубашки и забираю лопату из рук этого усмехающегося исчадия ада. — Погнали. — Не хочешь молитву прочитать, или что там еще? — хмыкает демон, опираясь на соседний памятник. — Поп с кадилом завтра прочитает, — отмахиваюсь, невесело усмехаясь. — Это не по моей части. Зарываем. — Прах к праху, пепел к пеплу, — торжественно печально произносит этот черт. — Покойся с миром, Святослав. — Встретимся в аду, Святик, — качаю головой я, все еще не веря в происходящее, и начинаю присыпать тело сырой землей.