Из ада с любовью

В июле я увольняюсь с работы, к удивлению собственному, абсолютно без проблем, и, переступая порог в последний раз, решаю оставить все воспоминания о недавнем прошлом в своем бывшем кабинете. Не копирую базу, не забираю наработки, просто удаляю к чертям всю документацию, которая мне больше не понадобится, а тем, кто придет после меня… Пускай сами работают. Закрываю жалюзи, выключаю компьютер, лампу на рабочем столе, стою несколько секунд в притихшем офисе, а после ухожу, не оглядываясь, чтобы больше никогда не вернуться. И мне становится легко, так до странного легко, словно только теперь страница перевернута. Все. Новый лист. Красная строка. Начинать все сначала — это не страшно. Это замечательно, хотя бы потому, что у тебя есть еще один шанс, и только Судьба знает, последний он, или нет. А порой бывает так, что не знает даже она. Я собираю необходимые документы, силюсь вспомнить то, что когда-то изо всех сил старался забыть, и иду к Кудряшову в терапию. Кирилл встречает меня весьма радушно и с удовольствием помогает устроиться. Честно признаться, мне страшно. Страшно, что после стольких лет, я могу ошибиться, не вспомнить, спутать, но Кир убеждает, что все будет хорошо. Убеждает настойчиво и постоянно, и, спустя три месяца, обжившись и привыкнув немного, я ему верю. Коллектив здесь замечательный и дружелюбный. Сестрички, правда, не щеголяют в коротеньких халатиках на голое тело и не носят босоножки на шпильках, во всяком случае, на работе, но они и так вполне ничего. Рабочий день нормированный. Конечно, как и на любой другой работе, не без сюрпризов, но, в любом случае, это лучше. В первые два месяца мне снится полевой госпиталь, который, по какой-то неведомой причине, расположен в нашей больнице. Снится жара и пыль. Снится, как пот заливает глаза. Снится парень в окровавленной афганке, умирающий у меня на руках. И всякий раз я просыпаюсь в холодном поту. Но после как-то вспоминаю, разговаривая за кружкой пива об этом с Кудряшовым, те чудесные времена, когда на меня падали стеллажи во снах, как только устроился на прежнюю работу, поддоны, и как я, отправив груз в какое-то глухое зажопье, с ужасом подскакивал на постели, и мне делается сразу легче. Такое со всеми бывает, кто в первые месяцы чувствует себя неуверенно на новой работе. Это ответственность, к которой человек не готов. Не успел еще перестроиться. Но теперь ответственности гораздо больше, чем было на предыдущей работе. Это не груз какой-нибудь. Это жизнь чужая, которая бесценна. Но я справлюсь, привыкну, вспомню и перестроюсь. Я сам это знаю, но, когда Кудряшов пытается убедить меня в этом, становится легче. Словно рукой снимает, и тот кошмар больше не возвращается. Со временем приходит осознание, что такая работа приносит мне удовольствие. Приносит удовольствие то, что есть возможность наблюдать хоть какие-то результаты. Видеть, что весь твой труд, все, что ты делаешь — не напрасно. Дни складываются в недели, а недели — в месяцы, но никаких вестей от Вела нет. Ни от него, ни от Фильки. Иногда, возвращаясь с работы по окутанному вечерними сумерками городу, я слышу мальчишеский смех и озираюсь, хотя прекрасно понимаю, что это не он. Не может быть он. И всякий раз получается именно так. Это не тот пацаненок, которого так хочется увидеть, и хамоватого красноглазого мужика в деловом костюме тоже никогда не оказывается в толпе прохожих. Я верю, успешно игнорируя все доводы логики и здравого смысла. Свято верю, что они вернутся. Когда-нибудь. Хотя бы Вел. Ведь он пообещал. Он никогда не врал мне раньше. Что бы я ни говорил, но их безумно не хватает. Обоих. Без них квартира кажется пустой, а спокойная, размеренная жизнь — серой и скучной. Иногда, как и прежде, мы собираемся с Игорем у него на даче по выходным. Порыбачить, поохотиться, пожарить шашлыков и забухать — ничего больше. Тверский не переступает черту, не хочу переступать ее и я. Почему-то теперь Игорь — только друг, и иначе он мною не воспринимается. Однажды, сидя в один из таких сентябрьских вечеров за дачным столом, пьяный Тверский вертит на запястье ремешок офицерских часов и, не глядя мне в глаза, тихо, хрипло спрашивает: — Как думаешь, они вернутся? — я понимаю сразу же, о ком идет речь, замираю, прекращая перебирать струны старенькой гитары и, выдохнув, сам не могу не поинтересоваться: — А ты знаешь?.. — запинаюсь, облизнув губы, и безрезультатно силюсь сообразить, как сформулировать мысль, но Игорь тоже все понимает без слов. — Я знаю все, — глухо произносит он, умолкает и, уткнувшись лбом в скрещенные на столешнице руки, просит на грани слышимости: — Сыграй мне что-то про Чечню. Я киваю, прикуриваю и, начиная перебирать звенящие струны, думаю, что впервые Тверского так накрыло. В начале октября ко мне является незваный и совершенно нежданный гость. Возвращаясь домой под холодным осенним дождем, я вижу на крыльце бездомного черного кота, которого раньше никогда не встречал, и почему-то вспоминаю Святослава, хотя не думал о нем уже очень давно. Так давно, словно все это было в прошлой жизни. Мотнув головой, гоню наваждение прочь, захожу в подъезд и, пешком поднимаясь на свой этаж, поглядываю на мигающие да потрескивающие лампы. Какое-то странное беспокойство зарождается в душе и начинает скользкой змеей шевелиться под ребрами, но мне удается успешно игнорировать его. В квартире тихо, пусто и темно. Я не чувствую чьего-либо присутствия, пока разуваюсь и скидываю мокрую куртку, и даже не сразу обращаю внимание на запах дыма с одеколоном. А когда до меня доходит, волосы на затылке начинают медленно вставать дыбом. Я очень тихо, насколько только получается, пробираюсь на темную кухню и, отказываясь верить своим глазам, замираю на пороге, чувствуя, что не могу вдохнуть. Струи воды, стекающие по оконным стеклам, в свете фонаря отбрасывают причудливые продолговатые тени на пол. Лампа тихо потрескивает под потолком, хотя она выключена. Капли, срываясь с крана, с раздражающим монотонным звоном разбиваются о хромированное дно мойки. Звуки накладываются друг на дружку, но все они кажутся мне какими-то приглушенными. В неосвещенной кухне за столом, спиной к окну, точно напротив дверного проема сидит Святослав в совершенно расслабленной позе. До меня сразу доходит, что это именно Григорьев, хотя он сам на себя не похож. Ему, наверное, лет шестнадцать-семнадцать. На нем искристо-белая отутюженная рубашка, классические черные брюки и потасканная тертая косуха с чужого плеча. Свят улыбается мне так, как никогда не улыбался при жизни, даже кажется, будто он весь светится изнутри, пятерней зачесывает назад длинные пряди темной челки, упавшие на глаза, стряхивает пепел с тлеющей в пальцах сигареты и говорит тихо: — Привет, Деша. Я тебя уже заждался. — Ты по мою душу? — я спрашиваю абсолютно спокойно, вовсе не испытывая страха — только живой интерес и немного недоумение: ведь Сэм же должен по душу являться. — Нет, — смеется Свят, низко опуская голову. — Нет, конечно. Это не в моей компетенции. Я пришел попрощаться с тобой. Тогда мы так и не попрощались нормально. — Ты не злишься на меня? — решаю выяснить чисто из спортивного интереса. — Нет, — ведет плечом он. — Мне не за что на тебя злиться. Ты же не вышвырнул меня в какую-то канаву при дороге. Кроме того, разве люди дарят такие подарки, если они злятся?.. — О чем ты, Святик, — хмурюсь, вдохнув поглубже, и смотрю на него сверху вниз. — Ты еще не догнал? — улыбается он, качая головой, и больше утверждает, чем спрашивает. — Это был мой подарок, присланный тебе из ада. Мой прощальный подарок. Потому что я люблю тебя, и хочу, чтобы ты жил. Жил, а не существовал. Тебе действительно достался второй шанс. Не только благодаря мне, конечно, но я тоже руку приложил. И вот, пришел попросить лишь об одном: не проеби его теперь, — он поднимается, расправляя складки на брюках, поправляет воротник куртки и подходит ко мне совсем близко. — Я буду прикрывать тебя иногда своим крылом, так что не удивляйся запаху жженых перьев и крови, — подмигивает, легко касается моего лба по-человечески теплыми губами и, круто развернувшись, бросает на ходу: — Прощай, Скворцов. Стоя посреди кухни и бездумно глядя в окно, я прекрасно вижу, как Свят уходит в дождь, выйдя из подъезда, и, сделав несколько шагов, растворяется в воздухе так, словно его не было никогда. А на следующее утро, прибыв на работу к десяти, я, стоя еще на пороге, сбрасываю звонок от Кирилла и понимаю, что что-то не так. Нервный Кудряшов встречает меня на ступеньках около отделения, и заявляет: — Тебя новый главврач к себе вызывает. Требовал, чтоб ты явился срочно. — Новый главврач? — хмурюсь я. — А Владимировна как же? Мне казалось, ей только через две недели в декрет. — Мне тоже так казалось, — отмахивается Кир. — Ладно, иди. Не сожрет же он тебя, в самом деле. Стоит только оказаться в приемной, как смутные сомнения начинают меня одолевать, но пока удается еще игнорировать их, убеждая себя, что я слишком рано, да и вообще напрасно радуюсь. Постучав в приоткрытую дверь кабинета, слышу смутно знакомый голос: — Заходи, — и все-таки не могу сдержать улыбку. В кабинете опущены жалюзи, работает обогреватель, и темноволосый мужчина в белом халате, сидящий за столом, низко опустив голову, подписывает какие-то бумаги. Возле него стоит молоденький светловолосый паренек, которого я где угодно узнаю, сжимающий в руках еще кипу такой же макулатуры. — Выйди, — Вел выпрямляется, отдает Фильке несколько листков, и тот, шепнув: «Привет!» — шустро скрывается, плотно закрыв за собой дверь. — Ты?.. — слабо, неверяще улыбаюсь, глядя на него, а Агриэль лишь кивает в ответ. — Как и обещал, я вернулся, чтобы остаться навсегда, — произносит он тихо, медленно выбираясь из-за стола и направляясь ко мне походкой охотящегося хищника. — Ну, так что, это повод верить мне — теперь уже человеку? — Повод, — шепчу я, не понимая, как оказался в его объятиях.