Из ада с любовью

Малый возвращается в полвторого дня. Чем добирается в такое время — понятия не имею. Наверное, проходящим автобусом. Орет с порога: — Деша, я привез тебе вкусняшку! — шебаршит чем-то в коридоре, и через минуту уже оказывается на пороге кухни со снятыми белыми сандалиями в одной руке, и пухлой картонной папкой — в другой. — Привет, — Вел косится на него, переворачивает блин и, повернувшись к нам лицом, закуривает. — Ты прям светишься весь, — замечает, окинув его взглядом от макушки до кончиков пальцев на ногах. — А кто тебя одевал? Игорек? — малый в белой майке, джинсовых камуфляжных шортах и клетчатой песочно-оливковой рубашке, которая велика ему размера на четыре, потому, может, и не застегнута, а просто завязана узлом на боку. — Ладно, не отвечай, — усмехается демон, наливает мелкому кофе и устраивается за столом. — Че притащил? — Привет с того света, — Филька плюхается на стул возле меня, игнорирует дымящуюся чашку и, вытащив из воздуха леденец, привычно пытается запихать его за щеку. Конечно, ничего у пацана не получается, и не получится, потому что конфета слишком большая, но он очень старается. — Любопытно… — тянет Велиал, открывая папку и принимаясь перебирать листы. — Вот, — протягивает мне несколько, не отвлекаясь от чтения. — Взгляни, а лучше — пересчитай. Ровные строки и ряды цифр привлекают меня не хуже, чем Вела. Всматриваясь в них, тянусь за телефоном в задний карман джинсов и, нашарив-таки его, принимаюсь подсчитывать. Мелкий тихо ржет и хрустит леденцом. — Дайте лист и ручку, — требую, раскладывая документы за каждый квартал в отдельную стопку. — Это какой-то пиздец. — Привет! — возникнув из воздуха, Эш яркой вспышкой появляется на краю подоконника. — Скучали по мне? — Помолчи пару минут, — прошу, забирая лист из чьих-то рук и не отводя взгляда от документов. — Подожди. Мне надо подбить. Считаю я минут сорок, если честно. Может, дольше. И, чем дальше захожу, тем больше охуеваю. Такого я не видел никогда. А за время своей работы в торговле, правду говоря, повидал немало, учитывая, что Ванька мною, образно говоря, все дырки затыкал. Мне и товароведом приходилось бывать, и бухгалтером, и логистом, и вплоть до приемщиков с уборщицами доходить в их отсутствие, потому что человека нет, работу выполнять кому-то надо, а заставить кого-то другого делать то, что не входит в его функциональные обязанности, прописанные в должностной инструкции, я, как заместитель заведующего, права не имел. Так что насмотрелся с лихвой. Но вот такое… Такое мне доводится видеть впервые. — Эм-м… Я вот стесняюсь спросить… — с напускным смущением сообщаю, закуривая и убирая листки на край стола. — А откуда, блядь, он эти цифры взял? — Знаешь, как хороший бухгалтер отвечает на вопрос: «Сколько будет два плюс два»? — ехидно усмехается Вел, отпив остывшего кофе. — Он отвечает: «А сколько вам надо». Так что-то, что ты видишь, совершенно неудивительно. Человеком Свят, может, был и не очень, но бухгалтером — от бога. Или Дьявола. Кто знает. — Ладно, я понял тебя, — кивнув, беру несколько исписанных листов из стопки с подсчетами и страницы из отчета. — А что это за номера накладных? Я не помню, чтобы проводил такие, или хотя бы встречал где-то. Это что за номенклатура такая? Я себя идиотом чувствую, на это все глядя, хотя всегда считал, что в бухгалтерии шарю. — Не так хорошо, как шарил Святик, — язвительно изрекает Филька, доедая вторую конфету. — Эти документы… — выдыхаю дым и плюхаюсь на стул. — Вы их у Валерки забрали? — мелкий только кивает, не вынимая леденец изо рта. — А кому Свят просил передать это все, вы у него спросили, — заключаю устало. — Пакет тебе был адресован, — Филя все-таки подает голос, облизнувшись. — Мне, — хмыкаю, сбивая пепел и кивая самому себе. — А почему не в налоговую? Ему-то, по сути, все равно уже, а налоговая занялась бы расследованием и, как итог, привлекала бы ментов, немного разобравшись. Что это за номер груза? Что это за номер партии? Что они перевозили? Вот здесь время отправки. В час двадцать две. Какая отправка в такое время? Что было в ящиках? Количество около полутысячи. И размеры ящиков интересные. Я, кажется, даже знаю, что в них перевозили. Это — как цинк из Афгана и Чечни: запаяно наглухо, двухсотый, а внутри может быть что угодно. Тут все запаяно, опломбировано, закрыто. А что внутри ящиков — это знает только Ванька, да еще несколько человек, пары из которых уже нет в живых. Если Свят знал, что его грохнут, понимал, на что шел, и сознательно все это сделал, не лучше ли было доверить, так сказать, месть за себя налоговой и доблестным стражам правопорядка? — Не лучше, — качает головой Агриэль. — Григорьев просто знал, что никто ничем заниматься не станет, если доверить все это стражам доблестным. Но он очень хорошо знал тебя. И знал он, конечно, что к ментам ты не пойдешь. Святик понимал, что ты пойдешь к Артисту. В конце концов, это его территория, его бизнес, и его люди беспредел творят, стараясь его же объебать. Для Артиста, навести порядок на своей территории — это дело чести, что, само по себе, говорит о многом. Уж он-то решил бы все оперативнее и радикальнее, чем какие-то там стражи правопорядка, поскольку у Артиста, как и у всех людей, вернувшихся однажды из ада, понятие справедливости обостренное и очень своеобразное. Он найдет виновных и накажет, недолго думая. Потому что так правильно. Если нет — потеряет свой авторитет, а это все равно, что пулю себе в висок пустить. Даже хуже. Посему он решать все будет быстро и качественно. Вот, на что рассчитывал Григорьев. Как ты там любишь говорить? Хитровыебанный сукин сын? Да. Именно таким он и был. И он все просчитал до мелочей. — Он хотел, чтобы ты пошел к Артисту, — хмыкает Филька. — К Артисту, который думает, что это ты что-то мутишь с документами, что ты грохнул Свята и его брата. Да… У твоего любовника было хуевое чувство юмора. — Своеобразное, — поправляю я машинально. — А он не думал, что тебе там пулю в лоб пустить могут, даже не разбираясь? Сразу же. А? — скептически изгибает бровь Эш. — Это же на пятьдесят процентов суицид. — Но на оставшиеся пятьдесят — замечательный план, — улыбаюсь, вспоминая Григорьева. — Если не пристрелят сразу, меня послушают. Свят всегда верил в удачу и судьбу. — Что ты будешь делать, Денис? — очень серьезно осведомляется Вел, выпрямляясь и глядя мне в глаза. — Ты знаешь, что я буду делать, — улыбаюсь, пожимая плечами. — Я поеду вечером на фабрику к Артисту. С документами и флэшкой. Если меня не снимут еще у ворот, то нам удастся поговорить. А если снимут… — выдыхаю тяжело, стараясь проглотить глухой смешок. — Значит, такова моя судьба. Здесь даже думать не о чем. — Давай обсудим, — предлагает Филя. — И обсуждать нечего, — отрезаю я. — Решил, значит, решил. Все. Обратной дороги нет, и я не вижу смысла ее искать. — Надо бы Игорю сообщить, — тихо замечает малый. — Не надо, — отмахиваюсь, собирая документы. — Он будет волноваться. Еще за мной увяжется, а это ни к чему. Лучше будет, если он не узнает. Я сам поеду. В жизни каждого человека есть дороги, которые нужно пройти в одиночку. — Ну, мы-то поедем с тобой, — улыбается Агриэль. — Нет, — заталкиваю бумаги внутрь и завязываю папку. — Я еду один. А вы будете ждать меня здесь. Если пойдет все нормально, я вернусь. А если не вернусь, вам Самаэль с Михеем сообщат. — Деша, — Вел, выбравшись из-за стола, сжимает мои плечи; жар ладоней чувствуется даже через слой ткани, — это жестоко, если хочешь знать. — Это правильно, — криво усмехаюсь, пожимаю плечами и ухожу от прикосновения. — И я не хочу знать, о чем ты, наблюдавший за мной годами, и так прекрасно осведомлен. Я все равно поступлю по-своему, если уже решил. Забираю документы и ухожу, не оглядываясь, оставив троицу обалдевших немного демонов в кухне. Что же, Святик, мы почти доиграли. Остался последний ход. Наблюдай за мной оттуда, где ты сейчас. Перебираю бумаги еще раз и к ним же кладу флэшку. Бреюсь, нахожу в шкафу светлую рубашку и не слишком измятые джинсы, одеваюсь, шнурую кроссовки и, выровнявшись перед зеркалом, выдыхаю. Все. Можно ехать. По времени как раз получается. Брать с собой оружие сейчас уже просто не вижу смысла. Оно не поможет при любом раскладе. И не потому, что я стрелять не умею. Тут другое. Если суждено что-то, то оно суждено. Спускаясь вниз, прислушиваюсь к галдежу моих демонов и слабо улыбаюсь, надеясь, что удастся покинуть дом незамеченным. Не люблю прощаться. Выскользнув на крыльцо, закуриваю, не спеша направляясь к машине, и чуть не давлюсь сигаретой, видя Вела, восседающего на капоте. — Ты же в кухне был минуту назад, — откашлявшись, делюсь наблюдениями я. — Ну, это же целая минута, — улыбается он, но мгновенно делается серьезным. — Ты не передумал? — Не страдаю подобной привычкой, — усмехаюсь невесело, распахивая водительскую дверь. — Нет, я о том, что, может, все-таки поехать с тобой, — делает еще одну попытку он, спрыгивая с капота и подходя ко мне — Исключено, — качаю головой я. — Иди к ребятам, пожалуйста, — устраиваюсь на водительском сидении, прогревая мотор. — Мне пора. — Денис, — Вел склоняется, опираясь руками о крышу, и легко, почти невесомо целует меня, а после шепчет на ухо: — Все у тебя будет хорошо. Езжай. Он уходит, захлопнув мою дверь, но наблюдает с крыльца за тем, как я покидаю двор, и мне отчетливо видно его в зеркале. Свернув на трассу, врубаю рок-н-ролл и держу путь в сторону города. На душе так легко, как никогда. Может, оттого, что обратной дороги уже нет, а может, потому, что решится все сегодня, в ближайшие часы. И неважно уже, каким будет исход, главное, что все закончится, и не будет этого дурацкого тошнотворного ожидания, этого отвратительного бездействия. Солнце медленно клонится к горизонту, прячась за верхушками тополей и лип, когда я добираюсь до промышленного района. Здесь тихо и безлюдно в такой час, поскольку утренняя смена уже вернулась с заводов и фабрик, дневная уже на посту, а для ночной еще рано. Немногочисленные молодые мамаши прогуливаются в здешнем сквере с колясками, бабушки щелкают семечки на лавочках, а в переулках, ведущих к фабрике, в один из которых я сворачиваю, так вообще пусто. Небольшие двухэтажные строения вокруг, старые тополя, стаи бродячих собак, дымящие трубы да поблескивающие в предзакатном свете крыши цехов у реки — вот и все. Поистине приятный райончик. Тихий, что немаловажно. Тебя здесь расстреливать будут, и никто не услышит за этим шумом, не то что воплей твоих, но даже выстрелов. Чтобы найти нужный съезд, я трачу еще минут двадцать, и на главной проходной стою, когда небо на западе уже окрашено в кровавый цвет. Нет у меня ни пропуска, ни приглашения, так что иду прямиком к одному из очаровательных молодых людей, чей вес давно перевалил за центнер, одетых в черную форму с надписью: «Охрана» — на спинах. — Добрый вечер, — мило — ну, насколько я, с моим-то доброжелательным ебалом, могу вообще мило улыбаться — скалюсь одному из амбалов, прижимая папку к груди. — Мне нужен Вадим Андреевич. Он у себя еще? — А кто его спрашивает? — интересуется один из молодчиков, снимая трубку и набирая номер. — Пускай скажут, что это Денис Скворцов, — легко отзываюсь, ожидая, что же будет дальше. Но дальше ничего такого не происходит. Секретарше Катеньке сообщают о том, что я притащил-таки сюда свои мощи, Катенька, в свою очередь, оповещает начальника о том, что сие радостное событие наконец-то свершилось, и мне советуют обождать. Жду я минут двадцать, наверное. Смеркается потихоньку. Соловьи начинают заливаться в окрестных кустах, покуда курю, топчась на ступеньках, марширую туда-сюда да гляжу в темнеющее небо. В конце концов, является еще пара молодых людей, напоминающих шкафы с антресолями, одетых в черные деловые костюмы, идущие им, аки корове седло. Под конвоем меня ведут к одиноко стоящему между цехов пятиэтажному зданию, коридоры коего безлюдны ввиду того, что рабочий день у конторских господ давно закончился. На пятом этаже, куда мы поднимаемся лифтом, только та самая Катенька за столом в приемной, красящая ногти алым лаком. Дверь кабинета захлопывается у меня за спиной, конвоиры остаются снаружи, и вот тут-то я понимаю, что дороги назад уже действительно нет, но мне, правду говоря, отступать вовсе не хочется. Осматриваюсь, но вперед пока шагать не решаюсь. Сумрак в просторном кабинете, оформленном в пастельных тонах, рассеивает свет настольной лампы. Темноволосый мужчина за столом отвлекается от заполнения бумаг, выпрямляется на стуле, и я понимаю, что он немного старше меня. Может, даже мой ровесник. У него проседь на висках, шрам на скуле, глубокие серые глаза и приятная улыбка, и уж ему-то, в отличие от других, черный костюм весьма к лицу. — Здравствуйте, — решаю подать голос я. — Добрый вечер, — чуть шире улыбается он. — Так вот ты какой, Денис Скворцов… — задумчиво изрекает, выдохнув. — Наслышан о тебе, хотя до недавних пор не знал даже, что такой человек на меня работает. Я ждал тебя. Проходи, присаживайся, — кивает на кресло. — Потолкуем? — интересуется, когда я устраиваюсь напротив. — Какими судьбами ты ко мне? Слухи разные ходят. Мне вот интересно послушать еще и твою версию. Не хочешь поведать мне, как ты докатился до такой жизни? — меня не покидает ощущение, что он тихо и с удовольствием изгаляется. — До какой? — немного недоумеваю я. — Ты зачем Святика со Стасом грохнул, м? — не прекращая улыбаться, осведомляется Артист мягко, тем тоном, которым с нашкодившими детьми разговаривают терпеливые воспитатели. — Я их не убивал, — отвечаю глухо, чувствуя себя, правду говоря, немного неуютно. — А вот Иван другое говорит, — нет, он точно издевается, потому что тон, и улыбка эта приклеенная… Ну не идут они такому человеку. — А Вы верите всему, что говорит Иван? — честно стараюсь не язвить, прекрасно понимая, с кем разговариваю, но ехидство мое приобретенное сильнее здравого смысла. — А ты мне тут не выкай, Денис, — прекращая улыбаться, говорит Артист уже совсем другим тоном, будто моментально серьезнеет. — Ты забудь, что пришел ко мне, как к хозяину. Давай по-простому. Лучше расскажи все, как было. — Тебе Ваня много напел про меня? — решаю спросить, если уж он хочет по-простому говорить, и изо всех сил борюсь с желанием скрестить руки или ноги. — Достаточно, — кивает Вадим. — Ты знаешь, я слышу всех, но далеко не всем верю. — Значит, Игорь тоже чего-то наговорил, — усмехаюсь, понимая все сразу. — Все может быть, — улыбается мой собеседник. — Он позвонил и предупредил, иначе ты бы меня не ждал, — заключаю я. — Да, — соглашается Артист покладисто. — Так что там со Стасом и с Григорьевым? Где трупы? — Где труп Фадеева — это лучше у Вани спросить, потому что именно он пришил Стаса, — пожимаю плечами я. — А где тело Григорьева… — выдыхаю, склоняя голову набок. — Ну, тело-то было. Стас его грохнул, но теперь у Стаса уже не спросишь. — И ты пришел, чтобы мне это сообщить? — скептически вопрошает Вадим. — Нет, — абсолютно расслабившись, отзываюсь спокойно, — я пришел, чтобы отдать то, что может показаться тебе интересным. Отдать лично, ибо через кого-то передавать не хочу, да и самому мне нет резона прятаться. — Ну-ну, — кивает Артист, усмехаясь криво. — Давай сюда. Я протягиваю ему папку так легко, словно знаю точно, что мне абсолютно ничего уже не грозит, во всяком случае, с его стороны. Артист убирает флэшку в ящик стола сразу же, а вот документы листает, и, чем больше листает, тем сильнее его губы растягиваются в странной улыбке. — Интересно получается, — изрекает Вадим, убирая бумаги на край стола. — Я, конечно, предполагал, но ждал чего-то подобного, чтобы взять Ивана за жабры. И теперь мне интересно только одно: почему ты принес это мне, — кивает на документы он, — а не отнес кому-то другому? — Кому? — искренне недоумеваю я. — Ментам? Не вижу смысла, — пожимаю плечами, выдохнув. — Твоя территория, твои люди и твои бабки. Ты быстрее со всем этим разберешься — вот так я подумал. Что, хочешь сказать, ошибся? — Отнюдь, — отзывается Артист, скорчив какую-то непонятную гримасу, и хочет, видимо, сказать что-то еще, но мигнувший светодиодом телефон на столе отвлекает его. — Что? — спрашивает он, сняв трубку, с полминуты слушает девушку по ту сторону связи, кивая. — Пусть войдет, — вешает трубку и переводит на меня взгляд. — А ты иди. Оставь все это здесь, и иди. И забудь, что ты что-то видел. Вернешься к работе, как состояние здоровья позволит. Бывай, Денис. — До свидания, — говорю я, и, поднявшись, направляюсь к двери, ощущая какой-то странный дискомфорт. Кажется, будто холодок по спине пробегает. Да не холодок даже. Словно кожа инеем покрывается. У меня такое только от взгляда Самаэля бывает. Но я стараюсь не думать об этом, распахивая дверь. Доходит до меня, что это было за ощущение, когда я оказываюсь с Ванькой лицом к лицу. Я вижу его всего несколько секунд, но успеваю заметить неприкрытый ужас, мелькнувший в глазах Ивана. Понимание того, что он живет свои последние минуты — не часы даже — приходит к нам, надо полагать, одновременно. Сэм пришел за Ванькой, и теперь я не сомневаюсь в этом. Когда дверь кабинета захлопывается за Ваней, а Катенька мило улыбается, отвлекшись от покраски ногтей и окинув меня оценивающим взглядом, я словно в тумане, словно пьяный. Причинно-следственная цепочка выстраивается в сознании моментально, и за секунды становится ясно, кто займет мое место в списке Самаэля, если уж ни одна строка этого списка не может оставаться пустой. Усмехаюсь, спускаясь по ступенькам и не понимая, как вообще оказался за проходной, а в голове вертится только один вопрос: «Чья это была идея, Вела или Судьбы?» Мне интересно, вместе они это придумывали, согласовывая, или порознь. Добираюсь до дач я в полной темноте, как-то заторможено радуясь тому, что не пришлось ехать в сумерках, когда видимость самая хреновая. Останавливаюсь на пустом мосту неподалеку от деревеньки, закуриваю, прислоняясь к перилам, и минут десять, наверное, смотрю на темную воду с лунной дорожкой. Сигарета успевает, дотлевая, обжечь пальцы, но меня это даже не раздражает. Если больно — значит, жив. И именно в то, что все еще жив, я верю с большим трудом. Вел курит на крыльце, когда я въезжаю во двор, и, поднявшись со ступенек, встречает меня с улыбкой. Мотыльки, шурша крыльями, вьются вокруг фонаря над дверью, ветер с шелестом обрывает лепестки отцветающих деревьев и уносит куда-то вдаль, Агриэль говорит мне что-то, но я не слышу ничего этого. Просто подхожу к нему и молча обнимаю, прикрывая глаза и утыкаясь лбом в плечо. — Ну ты чего? — наверное, он говорил что-то еще, но мне удается разобрать лишь это. — Ты еще разревись, Денис. — Помолчи хоть пять минут, — улыбаясь, прошу тихо. — Хоть пять ебаных минут. Это не так много. Мне надо почувствовать живое тепло, и совершенно необязательно, чтобы то самое тепло при этом пиздело. — Ты обиделся, что ли? — вроде бы недоумевает Вел, немного отстраняясь. — Да что я сказал такого?! — Ш-ш-ш, — притягиваю его обратно, снова тычась носом в знакомо пахнущую ткань рубашки. — Не дергайся. Судя по ощущениям, он качает головой, ероша мне волосы, и то странное состояние, которое не покидало меня с момента выхода из кабинета Артиста, отступает. Оно просто растворяется в чужом тепле, будто ледяная корка, сковывавшая спину, тает. Будто смерть больше не стоит за плечами. — Полегчало? — осторожно интересуется Агриэль, отстраняясь; я киваю, выдыхая с улыбкой. — Пойдем в дом, я тебе водки налью, — предлагает он, распахивая дверь. — Нам нужно дождаться полуночи и гостей, которые обязательно явятся, а тебе необходимо очухаться немного к тому времени, а то, я вижу, ты никак не привыкнешь к мысли, что все-таки живой. Демонята играют в карты на полу в зале, Вел, на том же полу, чертит пентаграмму белым мелом, с чувством насвистывая «Священную войну», а мне хочется смеяться, когда смотрю на это, может, потому, что в желудке уже потеплело, и водка успела двинуть по мозгам. Не знаю, почему, но взрослый мужик в классических брюках и белой рубашке, стоящий на карачках и малюющий на полу картинки мелком, предположительно, от тараканов, почему-то кажется мне очень забавным зрелищем. — Мелкота, подъем! — командует Агриэль, выпрямившись и выдохнув. — Помогите-ка мне накрыть все эти художества ковром. — Ща все будет! — заверяет Филька воодушевленно, щелчком пальцев собирает все карты, слетающиеся в колоду, помогает Эшу подняться, и взмахом руки раскатывает ковер по полу. — Красота ж, ну? — Очень хорошо, — кивает Эшли. — Теперь надо бы еще кое-что дорисовать, если уж вы задумали сделать ловушку для ангела, — улыбается и, воспарив буквально под самый потолок, из воздуха извлекает банку алой краски с кисточкой. — Сейчас мы захуячим… — многообещающе тянет и, как ни в чем не бывало, начинает малевать алой краской по белому, недавно отремонтированному потолку. Я бы должен впасть в ужас, представив, что Тверский сотворит со мной, когда увидит это безобразие, но мне почему-то весело, легко, и хочется поучаствовать. — Очень незаметно, — оценив, масштабы пиздеца, пардон за каламбур, учиненного Пиздецом, язвительно заявляет Филя. — А так? — Эш щелкает пальцами, и краска меняет цвет на белый. — Хорошо, — кивает мелкий. — У нас все готово к встрече гостей? — осведомляется он, повернувшись к Велу. — Все, — кивает тот. — Эшли, слазь с потолка. — Есть! — Пиздец спрыгивает на пол, тряхнув рыжей косой, и довольно улыбается. Первый гость является, когда часы бьют полночь, и стены перед его появлением покрываются инеем, а в зале ощутимо холодает, что, надо полагать, должно свидетельствовать о не самом лучшем расположении духа Самаэля. Стекла тоже покрываются инеем, на них буквально за секунды проступают морозные узоры, я ежусь, опасливо косясь по сторонам, Вел улыбается, наверное, мысленно считая секунды, а Филька с Эшем переглядываются. — Вы… — сразу голос Сэма гремит над комнатой, после оконное стекло трескается, и сам обладатель этого голоса оказывается в помещении с порывом ледяного ветра. — Вы, наверное, очень довольны собой? — он не просто не в настроении — он в ярости, судя по виду. — Еще бы нам не быть довольными, — ухмыляется Агриэль и, взглянув на часы, щелкает пальцами. — Вы мне всю отчетность пересрали! — Сэм орет так, что его темные волосы дыбом встают. — Но… — выдыхает, и черные, словно живые прядки медленно оседают. — Ваша взяла. Я пришел, чтобы сказать, что больше не потревожу вас. Довольно долго, по человеческим меркам. Но для меня, вы же знаете, человеческий век — всего лишь миг. Мы еще встретимся, Денис. Когда придет время. — Ты меня пугаешь? — на выдохе интересуюсь я, улыбаясь. — Нет, — качает головой он. — Я тебе обещаю. — Я обещаю, что никуда не денусь, когда придет время, и уйду с тобой, — говорю, не прекращая улыбаться, и, кажется, Смерть верит. — До встречи, ребята, — говорит он тихо, разворачиваясь на подоконнике. — С вами было интересно играть. Сэм спрыгивает в сад, а через несколько секунд слышится лошадиное ржание и цокот копыт. — Ушел, — заключает Филька негромко. — Он просто решил не встречаться с другим гостем, — хмыкает Эш, быстро, воровато осматриваясь, и я, прислушавшись, разбираю какой-то странный тихий звон, шорох, похожий на тот, с которым морские волны разбиваются о каменистый склон. — Ангельским духом пахнет, — сообщает Вел, брезгливо морщась. — Пожаловал… Гость дорогой. От яркой вспышки золотистого света слезятся глаза, я успеваю только локтем закрыть лицо, что помогает слабо. Филька ойкает, Эш шипит, а Вел даже не вздрагивает, стоя посреди комнаты. — Явился, — констатирует он, скрещивая руки на груди и глядя, как из комка искорок, зависших в воздухе, выбирается Михей. — Как самолюбие, Михаэль? — ехидничает Велиал. — Сильно уязвлено. — Ты, — тяжело выдыхает взрослый Мишка, смутно похожий на того мальчишку, которого я знал раньше. — Ты как провернул все это, исчадие ада? — спрашивает он, медленно направляясь к Агриэлю. — О, ну, это — как влезть в костюм на размер меньше, — смеется Вел тихо. — Надо просто очень захотеть. — Ты никогда угомониться не мог, — морщась, говорит Мишка, подбираясь все ближе, пока Велиал медленно отступает. — Вечно надо, чтобы все было по-твоему? — он злится, так злится, что даже дрожит немного, и особенно эта дрожь заметна по искристо-белым крыльям. — А правила — они одни для всех. Зачем ты влез? Зачем вмешался? Он был моим подопечным, так что… — Надо же! — восклицает Вел, картинно всплеснув руками. — Вспомнил! И как у тебя язык поворачивается сейчас говорить о правилах, — качает головой он, мгновенно растеряв весь напускной восторг, — которые одни для всех, да еще о подопечных? Если правила одни для всех, то мы сейчас все по полочкам разложим. Ты — апофеоз гордыни в чистом виде, и ты еще что-то вякаешь, ангел божий, — отвратительно коверкает голос Агриэль, специально подчеркивая последние слова. — А куда же смотрело твое руководство, когда ты затеял эту аферу со сменой подопечных? Куда смотрело оно, когда ты решил отказаться от предназначенного тебе судьбой человека? И вы говорите еще что-то о правилах? О справедливости вы говорите? Да на каком основании?! — Кто ты такой, чтобы судить меня? — распрямив плечи, бросает ангел гордо. — Я — никто, — улыбается Вел немного ехидно. — И тоже нарушаю правила. Может, потому на то и есть высший суд, чтобы разобраться, кто из нас и в чем виноват? Ну ладно, я-то демон. А ты… — брезгливо морщась, качает головой он. — Как ты можешь после такого поступка вообще крылья носить. Не жмут они тебе, нет? Любому другому уже жали бы, иуда. — Да что ты знаешь, бес?! — возмущается Михей, становясь похожим на себя прежнего, хотя бы интонациями. — У меня был повод! — Повод? — Филька вклинивается в разговор прежде, чем Вел успевает среагировать. — Знаю я, какой у тебя повод был, лжец крылатый. Ты кого из вас двоих больше боялся: Дешу, или себя самого рядом с ним? Какой букет грехов в одном пернатом уебке… — задумчиво изрекает Филька, прикусывая ноготь, и Мишка срывается. В два широких шага сокращает расстояние до мелкого, уже протягивает руку, но врезается мордой в полупрозрачные вспыхнувшие прутья. Металлический звон мешается с мальчишеским смехом. Озверевший Мишка хватается за прутья, обжигает руки и шипит, после замирает обалдело, и, проведя ладонью по лбу, несколько секунд смотрит на пятно алой краски, не понимая, видимо, откуда она, а Велиал, тактично покашляв, молча указывает на узор пентаграммы на потолке. — Сейчас же выпустите меня, порождения тьмы! — беснуется Михей, продолжая цепляться за обжигающие прутья. — Я ангел! Вы не можете… — Мы? — вроде изумляется Вел, улыбаясь многообещающе. — Не можем? Ты многого не знаешь, Михаэль… — Пленить ангела, — шипит тот яростно, — это же неслыханно! Вы заплатите за все. — Конечно, — очень покладисто соглашается Велиал. — Как и ты. — Сладенький, — мерзко тянет Филя, коверкая голос и облизываясь. — Я с тобой готов рассчитаться за все прямо сейчас, — и сверкнув глазами, делает шаг к клетке, выпуская демонические клыки, а вместе с ними и когти. — Фил! — рявкает на него Вел. — Отставить самосуд! — Да брось, — отмахивается демоненок. — Я только до полусмерти его затрахаю, а там можете делать с ним все, что хотите. Мерзкий-премерзкий гомофоб, — ласково, певуче почти тянет он, довольно потирая руки. — А ты знаешь, Михаэль, первым признаком чего является гомофобия? Двуличная крылатая дрянь… — Завязывай издеваться, Филька, — качает головой Вел. — Да я только начал! — смеется тот чужим переливчатым смехом, хлопает в ладоши, и комната заполняется изумрудным туманом, прущим со всех щелей в полу. — Нравлюсь я тебе таким? — спрашивает, обращаясь к Михе, когда зеленая дымка начинает рассеиваться, и, только присмотревшись, я понимаю, почему этот его новый голос мне так знаком; Фил выглядит как точная копия шестнадцатилетнего меня, до мелочей, до сбитых костяшек и заплаты на джинсах в районе колена. — Хочешь? — ну, только с той разницей, что я никогда не умел так смотреть и выглядеть такой блядью. — Прекрати, — прошу охрипшим голосом. — Черт с ним. — Именно черт, — смеется Филя, делая шаг в сторону Михи, затем еще шаг, и еще… Михей весь вжимается в полупрозрачные прутья клетки, перья на его крыльях встают дыбом, а в синих глазах отражается самый настоящий ужас. — Оставь его, — не сдаюсь, успевая ухватить пацаненка за плечи в паре шагов от клетки. — У тебя не так много сил. Ты же угробишь себя, дурачина! — Зато и его тоже, — усмехается Фил, пытаясь выбрыкнуться. — Все по справедливости. Мне на это не жалко остатков энергии. Каждый должен получить по заслугам. Он недостоин быть человеком. Это не наказание для такого существа. — Вел, уйми своего камердинера! — чувствуя, как паника, медленно подбираясь, запускает в легкие свои мерзкие липкие лапы, ору я. — Он взбесился! — Да я, право, не знаю, как его унять, — пожимает плечами Агриэль. — Он, на моей памяти, подобным образом вел себя только пару раз за все время нашего долгого знакомства, и сам после успокаивался. — Вот же!.. — я пытаюсь подобрать слово, но, тяжело выдохнув, резко разворачиваю Фильку лицом к себе и прижимаю к груди. — Перестань, — прошу, удерживая малого так, и чувствуя, как он начинает дышать ровнее, а напряженное тело в моих руках расслабляется. — Плевать на него. Плевать, что с ним будет, и на справедливость вашу тоже плевать. Оно не стоит того, чтобы ты загнулся. — Вот сейчас ты это понимаешь? — мелкий запрокидывает голову, глядя на меня полными слез глазами, и я вздрагиваю. — Стань собой немедленно, — прошу, тряхнув головой. — Это совсем другое, и то, что ты делаешь… — не знаю, как назвать это, потому просто качаю головой. — Оно лишнее. Не надо. — Ну и ладно, — выдыхает Фил, улыбаясь уже своей улыбкой. — Благодари его, дрянь, — бросив взгляд через плечо, говорит вздрогнувшему Михе, но я с глухим смешком качаю головой. — Я это не ради него сделал, — говорю тихо, на всякий случай, продолжая удерживать малого. — Уж кому это понимать, если не тебе?.. — Ладно, — произносит Вел, взглянув на часы, и кажется, что голос его над комнатой гремит набатом. — Довольно этого цирка. Время заканчивать здесь, — он подходит к клетке и жестом зовет Фильку, который тут же оказывается рядом, так быстро, что я не успеваю понять, как пацану удалось вообще выпутаться из моих объятий. — Вот теперь мы побеседуем по-другому, — произносит Агриэль, стирая край пентаграммы, так что клетка исчезает, и они с Филей успевают ухватить Михея под руки. — Нам пора. Их троих окутывает облаком золотисто-алых и изумрудных искорок, настолько ярко вспыхнувших, что на миг у меня все белеет перед глазами. Когда зрение возвращается, в ушах слышен далекий звон тысячи колокольчиков, комната вся сияет, но уже не так ярко, и первое, что я делаю — пытаюсь определить время. Часы показывают пять минут первого. Так много времени прошло, а показывают они лишь пять минут. Мы обманули и Смерть, и Судьбу. Вел не соврал только в этом, хотя он и демон. — Полночь уже наступила, Деша, — произносит Эш, грустно улыбаясь и глядя, как сияющие искорки тухнут, оседая на пол. — Нам с тобой тоже пора прощаться. Я и так слишком задержался здесь. Меня ждут в другом месте. — Ты тоже решил бросить меня, последовав примеру своих друзей, — констатирую тихо, присаживаясь на край дивана и бездумно глядя в пространство. — Нет, Денис, — качает головой Эшли, опускаясь на корточки возле меня, и говорит так мягко, успокаивающе, как с детьми говорят. — Мы не бросаем тебя. Я не обещаю, что мы с тобой больше не увидимся никогда. Так человеческая натура устроена, что, рано или поздно, я прихожу к каждому, а к некоторым — далеко не один раз за жизнь. Но с тобой мы не увидимся в ближайшее время, — он улыбается, подается чуть ближе, не выпрямляясь полностью, и обнимает меня. — А знаешь, почему? — шепчет на ухо еле слышно. — Потому что все у тебя теперь будет хорошо, — и, прежде чем я успеваю ответить, понимаю, что в руках только алые искры, в доме никого не осталось, кроме меня, а где-то около ворот гудит мотор машины Тверского.