Глубокое море, лазурное море...

Стою очарован над бездной твоей.

1.

На улице сыро и отвратительно. Накрапывает мелкий раздражающий дождь, который и дождём-то толком назвать нельзя – так, смехотворные капли с неба – но капли холодные и вопиюще напоминающие о себе примерно раз в две секунды, как в той самой древней китайской пытке. К тому же, все улицы окутаны непроглядным туманом, так что какое нынче время суток – это ещё поди разбери. Он искренне не помнит, когда ел в последний раз, но в том, что не спал сутки, он абсолютно уверен. Первые ли – вопрос хороший. Возможно, ответ на него мог бы заодно объяснить причину, по которой он так страшно облажался. – Восторг, – процедил он сквозь зубы, уже с порога квартиры заметив наказание за свою невнимательность. Акутагаве Рюноске двадцать два года, и у него невроз, плеврит и хронический недосып. А ещё, видимо, серьезные проблемы с головой, потому как это ж надо догадаться – иметь лёгочную болезнь и забыть закрыть чёртовы окна перед выходом на задание. Так что теперь, когда граница между внешним и внутренним оказалась стёртой, улица и его очередное временное обиталище стали представлять собой единое пространство. Сырое и отвратительное. Хотя и в таком воссоединении объективно можно найти свои плюсы – благодаря тому, что ветер распахнул окна, позволив недавнему ливню беспрепятственно проникнуть в комнату, вся кровать была ледяной и влажной до самого матраса. Этого было вполне достаточно, чтобы не дать Акутагаве мертвым грузом рухнуть на неё и, не раздеваясь, отключиться примерно навсегда. Поэтому он лишь пошатнулся, словно всё ещё обрабатывая информацию, затем с болезненным вздохом закрыл окна, развернулся на каблуках и, даже не обернувшись, вышел вон. Приступ кашля настиг его как раз в тот момент, когда Акутагава попытался закрыть дверь на ключ. Крови нет, но и без неё подгибаются колени и пляшут искры перед глазами, заставляя торопиться, нервничать и в четвёртый раз пытаться проделать нехитрую манипуляцию трясущимися руками. Рваный вдох. Свистящий выдох. И ключ наконец-то дважды поворачивается в замочной скважине. Из состояния секундного умиротворения Акутагаву выводит сигнал о новом сообщении. От Хигучи. А ведь он почти забыл о том, что у него осталось ещё одно задание. «Вот подробная карта местности. Охраняется тщательно, но все внешние силы мы возьмём на себя, так что проблем быть не должно. Не хотела бы раздражать, – от такого захода Акутагава раздражился в два раза сильнее, откровенно по диагонали дочитав остаток послания. – но на всякий случай напомню, что нам предлагали подкрепление.» Ещё чего. «Справимся сами», – быстро напечатал он ответное сообщение. И затем ещё одно. – «Никаких возражений.» Где-то на задворках своего больного сознания Акутагава понимает, что вообще-то у противника как минимум численное превосходство, и, учитывая ценность захватываемого артефакта, так бездумно пренебрегать официально предложенной помощью – просто ребячество. Но Акутагава Рюноске совсем не из тех людей, которые всё же подумают дважды и стыдливо добавят нечто из серии «а хотя знаешь, давай», когда уже отказались. Ему, чёрт возьми, двадцать два года, у него невроз, плеврит, хронический недосып и плюсом к этому потрясающему набору нововыявленная беда с башкой. В совокупности это равняется тому, что сейчас он от души ненавидит весь мир, так что работать придётся грязно. Хотя когда, спрашивается, выходило чисто? «Принято», – приходит последнее короткое сообщение.

2.

Ты живо; ты дышишь.

Парадный и два сбоку – всего три входа. Точнее, так захотели обозначить в официальном плане здания, но у Портовой мафии слишком хорошие информаторы. Неприметное оконце цокольного этажа таит за собой целую систему подземных ходов, где шаг вправо, шаг влево, и рискуешь больше никогда не узреть света дня. Впрочем, уже неделю погода представляет собой одно сплошное стихийное бедствие, так что ещё не понятно, где в действительности светлее. А ведь, на секунду, середина июня. План прост до смешного: когда поступит сигнал об отключении камер, Ящерицы возьмут на себя охрану и пропустят его вперёд. Далее остаётся только пройти по выученному маршруту, захватить Артефакт и тихо – слышишь, Акутагава, тихо, с минимальным количеством жертв, это НЕ зачистка, держи, пожалуйста, руки в руках, а Расёмон в плаще – вернуться в штаб. Первое, что отмечает про себя Акутагава – тишина. Камер много, а вот людей в округе почти не наблюдается. Конечно, сосредоточение сразу всех сил в такой неочевидной точке вызвало бы много подозрения, но речь не об этом. По периметру здания в принципе мало людей, и это настораживает. Действовать строго по плану не получалось никогда (кроме тех случаев, когда план отсутствовал в принципе), но когда сюрпризы начинаются в прямом смысле у порога – это очень, очень плохой знак. Варианта, собственно, всего два. Первый – проект управляется кучкой самонадеянных идиотов, пустивших на самотёк собственную безопасность. Но так как не идиот Акутагава, то остаётся только одно: тут уже кто-то был. Кто-то прибыл на место раньше Портовой мафии, и опыт подсказывает Акутагаве, что можно даже не начинать молиться о том, чтобы это была какая-нибудь конкурирующая с Портом преступная организация. Потому что в этом случае можно было бы спокойно игнорировать любые руки в руках и ограничивать себя только возможностями своей способности. Но именно из-за того, что Акутагава отлично понимает истинное положение вещей, у него руки чешутся в два раза сильнее. Остаётся надеяться только на то, что в составе участников не будет хотя бы одного конкретного человека. На самом деле двух, но Акутагава никогда особо не верил в своё везение, поэтому остервенело выбил дверь Расёмоном и, забыв от бешенства про любые тихо, помчался вперёд по заученному направлению. В подвале сыро и отвратительно. Повсюду мутная вода, гниль и грязь – среда, идеальная для жизни и функционирования объекта, но худшая для жизни и функционирования Акутагавы. Дышать становится всё тяжелее, но он игнорирует, игнорирует, игнорирует, и, не прекращая бега, со злостью сплевывает на пол что-то вязкое. О том, что именно это было, лучше не думать. Лучше вообще не думать, а просто бежать. Сто метров вперед. Два трупа одним ударом Расёмона. Направо. Ещё четыре. Налево и прямо. Несколько человек становятся жертвами собственных пуль, рикошетом отлетевших от пространства, созданного вокруг Акутагавы, который даже не разбирает, кого он убил, – меньше всего его сейчас интересуют пешки, загораживающие ему проход к столь значимой цели. Куда больше дискомфорта доставляет удушающее желание откашляться, потому что вообще-то ему нельзя столько бегать, нельзя находиться в холодном подвале с сырыми стенами и заплесневелыми потолками, нельзя. быть. здесь. ни при каких. условиях. И, несмотря на это, – вперёд. Вперёд и только вперёд. До нужной двери совсем чуть-чуть, и к чёрту проверку, он и так наделал много шума и его, скорее всего, уже ждут. И Акутагава костьми ляжет, но захватит – если не проклятый артефакт, то несколько человек за собой в ад. Под бешеным напором Расёмона огромная железная дверь слетает с петель, с грохотом ударяясь о противоположный конец помещения. Секундой позже в него врывается Акутагава, шальным взглядом оценивая уровень окружающей опасности и видя вокруг... Никого. Ни единого человека. Даже ни одного из трёх сильных эсперов, которые значились в описании задания. ... Боже. Кашлем Акутагавы сейчас, кажется, можно пробивать стены не хуже, чем Расёмоном. Каждая попытка сделать нормальный человеческий вдох заканчивается очередным разрывающим грудную клетку приступом. Не вдохнуть. Не выдохнуть. Только сползать по стенке, отчаянно хватаясь за какой-то стол, или пульт, или что это такое – он сейчас почти ничего не видит. В голове шум, а в глазах слёзы, которые Акутагава пытается вытереть окровавленными руками, только сильнее пачкая бледное лицо. Только не упади, чёрт тебя подери, только держись, только... Где-то на периферии сознания он понимает, что если он сейчас сядет, то весь остаток пути придётся ползти на четвереньках, потому что встать он больше не сможет. Если вообще не отключится на месте. Поэтому, когда приступ всё же сходит на нет, Акутагава ещё секунд тридцать стоит в полусогнутом положении, всеми мыслимыми и немыслимыми силами не позволяя себе опуститься на пол. Слышно, как где-то далеко в коридоре, оказывается вода. Слишком громко в абсолютной тишине. Кап. Если сейчас его ударят по голове, он больше не встанет. Кап. Требуется нечеловеческое усилие, чтобы заставить себя снова выпрямиться. Кап. Это усилие называется злость. Надо торопиться. Ожившее логическое мышление кричит о том, что если враг покинул место своего пребывания – это явно не просто так, и с минуты на минуту непременно случится что-то, от чего не спасёт даже хвалёный теневой доспех. Кейс с Артефактом, представляющим собой экспериментальное биологическое оружие, Акутагава находит в одном из закрытых на кодовый замок шкафов. Благо, все комбинации известны ему заранее – в противном случае произошла бы автоматическая самоликвидация. Рядом с кейсом – взрывчатка и таймер, цифры которого уже показывают меньше двадцати минут. Это вводит Акутагаву в замешательство. Что-то не сходится. Не могли же они просто уйти, кинув нечто столь важное на произвол судьбы. Или?... Стоп. Размера бомбы недостаточно, чтобы разнести здание. Силы взрыва объективно не хватит на то, чтобы завалить все ходы, максимум – комнату и прилегающий коридор. Так вот оно что. Им не надо подрывать здание. Они хотят протестировать оружие. Вот только их план провалился – они не дождались реального врага. Ухмыльнувшись, Акутагава аккуратно, с мастерством ювелира высвобождает замотанный в проводах серебряный кейс, который через мгновение поглощает пасть Расёмона. Теперь точно надо уходить. Немедленно.

***

Размечтался. – ТЫ! – Ты?!.. Тупее диалога у них не было за всё время их взаимопротивного знакомства, которое длится, на секундочку, уже два года и до сих пор не может перерасти в хоть какой-нибудь более или менее дифференцируемый вид человеческих отношений, ибо для друзей они слишком плохо переносят друг друга, а для врагов – слишком хорошо работают в паре. И всё, чёрт возьми, из-за того, что абсолютно каждая их неслучайная случайная встреча превращается в какой-то бесящий Акутагаву цирк с конями дрессированными тиграми имени Дазай-сана. Которого, к слову, на этом задании нет. По крайней мере, физически, но эта вполне приятная деталь позволяет Акутагаве понизить градус клокочущей внутри него агрессии от «злой как бешеный неуправляемый чёрт» до простого «злой как неуправляемый чёрт». – ТИГР! – но, при всем желании выплюнуть ещё что-нибудь желчное в адрес своего недоврага-недосоперника (с каких пор?), ничего более ему сказать не удалось, потому что его тут же прервал отчаянный вопль: – Акутагава, пожалуйста! От такой вопиющей наглости он даже забыл, для чего поднёс кулак ко рту, и так и остался стоять с приоткрытыми губами, потеряв рвавшийся наружу кашель где-то на уровне лёгких. Он это сейчас серьезно? И самое худшее здесь то, что Акутагаве даже не надо спрашивать, что именно пожалуйста, – настолько хорошо он понимает всё без слов. И это бесит его до дрожи в коленях. Его выносит с того, с какой лёгкостью они понимают не просто каждое слово, каждую мысль друг друга, будто, замолчи они сию же секунду, в них неминуемо откроются способности к взаимной телепатии. И Акутагава не может понять, как такое возможно, потому что так быть не должно, так быть не может, но это просто происходит. Опять. Но в этот раз глупой провокации он не поддастся. О-о, нет, нет, нет — пускай Тигр хоть глотку себе издерёт, помогать ему снова он не намерен, равно как и оставаться в этом гадостном месте ещё хоть минуту. Будь здесь Дазай-сан, Акутагава, возможно, но только возможно поступился бы своим нерушимым правилом под названием «Никогда и ни при каких условиях не работать с Тигром из Детективного Агентства», но никакого Дазай-сана тут нет, а, следовательно, хоть на толику снисхождения с его стороны Накаджинко нечего и рассчитывать. Потому что, вообще-то, цель захвачена, и он должен немедленно возвращаться в Порт. Потому что, вообще-то, он едва стоит на ногах, но Тигру об этом знать совершенно не обязательно. И только он собрался огрызнуться в ответ на такую наивную просьбу о помощи, как пространство позади Тигра раздвинулось. Промедли Акутагава хоть секунду, и Детективное Агентство лишилось бы одного из своих младших коллег. Вражеская способность активировалась абсолютно бесшумно – среагировать вовремя, стоя спиной, было невозможно. Но Расёмон сработал мгновенно. Опять. – Спасибо, – выдохнул спасённый детектив. – Способность этого эспера в создании собственного пространства. Пока он там, для нас он неуязвим, – отчеканил Акутагава, игнорируя благодарность и еле сдерживаясь, чтобы на месте не задушить самого позорного представителя семейства кошачьих, тело которого всё ещё оплетали иссиня-чёрные ленты Расёмона. Желание усилилось вдвойне, когда уголки губ Тигра поползли наверх, уже готовые обрести форму той самой тёплой улыбки, которую он, однако, сдержал, вспомнив, рядом с кем находится. Золотисто-фиалковые глаза решительно блеснули. Чертовски красиво. – Тогда давай мы достанем его изнутри. – Давай без «давай» и без всяких «мы», – отрезал Акутагава, который вообще-то не давал никакого согласия на эту снова начавшуюся игру в напарников. – У тебя ровно двадцать секунд. Не успеешь – я кину тебя в эту дыру и уйду, понял? Нет, всё-таки не сдержал. – Хватит десяти. Приняв полную форму, белый Тигр срывается с места и мчится по созданному Расёмоном пути. Акутагава зорко следит за тем, чтобы ни единая вражеская атака не посмела помешать их движению, ибо потеря в скорости будет равна провалу всего плана. Ну же, быстрее! Тропа из лент Расёмона слегка провисает. Намёк понимается моментально, и Тигр тут же приседает, готовясь к прыжку. И затем, вытянувшись во весь рост... Летит. И Акутагава готов спорить на что угодно, что именно тогда то самое «мгновение» остановилось. Где-то в горле появляется привычное щекотание – сигнал о том, что надо откашляться. Но он не смеет даже шелохнуться. А спустя несколько мгновений только и успевает подставлять ступеньки, чтобы позволить своему временному союзнику спуститься. Как Грациозно. – Как мешок с картошкой, – фыркает Акутагава, когда Тигр мягко приземляется рядом с ним, держа за шиворот отключившегося эспера. – В следующий раз упаду на тебя, как мешок с картошкой, – незамедлительно следует ответная колкость. – Ещё одно слово, Тигр, и станешь картофельным салатом. На самом деле – нужно отдать должное – в одиночку проделать такой манёвр Акутагава бы не смог, даже будучи во вменяемом состоянии (если его вечную пассивную агрессию вообще можно отнести к таковому разряду). Так что можно считать, что героическое спасение в начале их встречи было лишь вынужденной мерой, чтобы выбраться отсюда. Тоже, конечно, не предел мечтаний, но явно лучший из возможных вариантов. Да, именно так, просто Акутагава просчитал всё заранее. И пусть хоть кто-нибудь только попробует не согласиться с этим. Тем временем его в-очередной-раз-временный-союзник выхватил из рук побеждённого эспера небольшой серебряный кейс – точно такой же, как давеча извлёк из шкафа Акутагава. Оставалось только убедиться, что там... Пусто. Медленно выдохнув, Акутагава позволяет себе немного расслабился. Сюрпризов, благо, не предвидится: как он и подозревал, их просто держали здесь, чтобы потянуть время. Что и требовалось доказать. – М-муляж... Ах да, они же не в курсе. – Спокойно, все под контролем, – так как в подробности он вдаваться не стал, нужного эффекта эта фраза, естественно, не произвела. Напротив, от такого слишком сильного для столь критической ситуации заявления двухцветные глаза лишь сильнее округлились – было отчётливо видно, что их обладатель на грани того, чтобы не разреветься в голос, забыв про присутствие рядом с ним одного из опаснейших членов Портовой мафии. – Шкет!.. В паре метров от них появился долговязый очкастый зануда, имени которого Акутагава никогда не помнил. Да и, впрочем, не пытался, относя эту информацию к ряду бессмысленно забивающего голову мусора. Однако сейчас он буквально физически ощущает изменение каждого мускула на лице этого человека, осознающего, насколько велика будет цена их просчёта. Как сужаются его зрачки, как учащается его дыхание, как с его лба скатывается капля холодного пота. Насколько шумно она капает на пол. Кап. Рюноске безошибочно узнаёт это чувство. Неверие в неотвратимость мучительной смерти. Желание откашляться снова подступает к горлу. – Мы... Они... – вбежавший детектив из последних сил старался сохранить последние крупицы хладнокровия и хоть как-то подбодрить младшего товарища, по щекам которого уже скатилось несколько слезинок, но на деле не мог связать и двух слов. – Тик-так, детективы, – протянул растянувшийся на мокром полу вражеский эспер, по-видимому, им же и уложенный. – Вы облажались! – Ак-кутагава, что мы будем… – УСПОКОИЛСЯ! – не своим голосом рявкнул Акутагава, в бешенстве прогоняя проклятое наваждение. – Я ЖЕ СКАЗАЛ, ЧТО ВСЁ-… Договорить помешал прогремевший взрыв, сила которого внезапно оказалась несколько больше, чем предполагалось. Всё произошло настолько быстро, что сначала он даже не вполне понял, что случилось. Только успел почувствовать, как от неожиданности одновременно ослабели колени, прервалось дыхание и сумасшедше заколотилось сердце, а потом... А потом – тишина. Когда Акутагава вспомнил о существовании собственного тела, оно оказалось погружённым на несколько сантиметров в холодную смердящую воду. Брезгливо дёрнувшись от омерзительности своего положения и вмиг покрывшись мурашками, он предпринял попытку если не встать, то хотя бы сесть. Не получилось – помешало ещё одно тело, обхватившее его руками и ногами и мёртвой хваткой вцепившееся в лацканы его плаща. О, нет, не может же это быть-… – Тигр?.. – Господи, успел, успел, успел, успел, – не прекращал лепетать юный детектив, будто всё ещё не верил в реальность собственных слов. – Успел… – только и смог тупо повторить Акутагава, немигающим взглядом уставившись в потолок. Действительно – успел. Как – загадка. Видимо, затылком почувствовал летящий на них огромный кусок разрушенного взрывной волной потолка и со всей силы прыгнул на Акутагаву, чем спас их обоих от мгновенной смерти под завалом. Вот оно что. На смену осознанию приходит мучительный стыд, а за ним – кипящая злость. Словно это не он с размаху выбил железную дверь, не он пулей влетел в комнату, не он собственными руками извлёк настоящий кейс с настоящим оружием, благодаря чему все они сейчас живы, а не корчатся в агонии, заблёвывая пол собственными внутренностями. Так, спрашивается, как мог он, внушающий ужас пёс Портовой мафии, поддаться глупой панике презираемых им же членов ненавистного Детективного агентства?! Причём забыться настолько, что, даже не вспомнив о бомбе, остаться расхлёбывать помои за Тигром, будто так и надо, будто они напарники, будто они хоть что-то значат друг для друга. А когда эта самая бомба ожидаемо рванула, стоять как памятник, который бы непременно поставили на его могилу, если бы вообще обнаружили его размозжённое в кашу тело. Но позволить себя спасти – и кому – глупому Тигру, которому Акутагава оторвал ногу при первой встрече? А теперь он бы спас? … Какой идиотский вопрос. Конечно же, нет. Конечно же. Акутагава задыхается от ярости и злобы, и это, к слову, отнюдь не метафора. Его в буквальном смысле раздирает изнутри от рвущегося наружу приступа кашля, вызванного то ли ненормально клокочущей ненавистью, то ли тяжестью лежащего на нём тела, что затрудняет и так донельзя стеснённое дыхание, то ли от окружающей обстановки, то ли от всего сразу. Впервые он так благодарен за то, что услышан без слов. Как только на грудь перестают давить пятьдесят пять не принадлежащих ему килограммов, Акутагава судорожно глотает ртом сырой омерзительный воздух, который тут же выкашливает с такой силой, что чуть не падает лицом обратно в воду. – Акутагава, ты… Он не видит, но чувствует, как к его плечу тянется трясущаяся рука. Совсем маленькая, почти что девичья, но, резко развернувшись, Акутагава наотмашь ударяет по ней с такой завидной точностью, будто просчитал траекторию движения вплоть до сантиметра. – Даже не думай… Тигр… – предупреждающе скалится он, для самого себя непонятно как произнося эту фразу между кашлем и рваными вдохами. Он сейчас истощён настолько, что даже не может призвать способность, и все последние силы уходят на то, чтобы просто продолжать сидеть, а не постыдно растянуться на полу. Но если потребуется – Акутагава клянётся – он задушит Тигра голыми руками или утопит его в отхарканной им же крови. Не позволит себе снова быть слабым, не позволит ему снова видеть свою слабость, потому что они не могут стоять на одном уровне. – Но ведь ты-!.. – ЗАТКНИСЬ! – в исступлении кричит он в ответ, отхаркивая уже просто феерические сгустки крови. – ЗАТКНИСЬ И НЕ СМЕЙ ПРИКАСАТЬСЯ КО МНЕ НИКОГДА! Совсем скоро вокруг Акутагавы образуется целая лужа крови, слизи и ещё чего-то, что растворяется в гадкой богомерзкой жиже, которая когда-то была водой. Сейчас как никогда нужно уйти, убежать, исчезнуть. Не важно, куда: на улицу, в Порт, обратно в промёрзлую квартиру с открытыми нараспашку окнами и мокрой от дождя кроватью – куда угодно, лишь бы не быть здесь, в этом вонючем коридоре, и не трястись от того, насколько же жарко, жаркожаркожарко. – Не смотри… не трогай… Кажется, это он сам безумно хватается за чужие плечи и комкает окровавленными руками белую рубашку, будто её священная белизна способна остановить стремительно застилающую его глаза темноту. Кажется, взгляд напротив полон такого ненормального ужаса, как если бы с Акутагавой случилась падучая. Кажется, ему что-то кричат. Кажется...

3.

смятенной любовью, Тревожною думой наполнено ты.

Кажется, он живой. Первое время этот факт ещё ставится под сомнение, потому что, честно говоря, тогда Акутагава всерьёз подумал, что его ситуация патовая. Поэтому такое неожиданное ощущение себя в себе автоматически включает в нём привычное чувство наличия обязательного подвоха. О загробном мире он имеет, конечно, крайне скудное представление, но что-то ему подсказывает, что дышат мёртвые не очень. Точнее, совсем не дышат, потому что определение не очень вполне подходит и под живого Акутагаву, так что это не шибко аргумент. Он пробует делать вдох и… Не может остановиться. От нереальности происходящего в голову закрадывается мысль, что, может быть, он в раю, потому что, будем откровенны, его держащиеся на честном слове полтора лёгких не способны вместить в себя такое огромное количество кислорода. И всё же Акутагава не даёт себе обмануться: если этот самый рай и существует, то путь ему туда точно закрыт. Сомнений в том, что он жив, не остаётся. Где именно жив – откровенно плевать. Где бы ни был, тут сухо и приятно. И совершенно потрясающе пахнет – не лавандой, ромашкой или ещё какими-нибудь погаными цветами, а просто свежестью, как в хорошо проветриваемом и регулярно убираемом помещении. От накатывающей эйфории кружится голова, и Рюноске не может устоять перед искушением сделать ещё один такой же медленный блаженный вдох, будто так глубоко он не дышал никогда за всю свою жизнь. Это, естественно, лишь сиюминутный романтический бред, но стыд за него он испытает как-нибудь потом. Сейчас запах нравится ему настолько, что Рюноске трётся щекой о подушку, находясь на грани того, чтобы презреть всю свою гордость и позорно растечься в лужицу. Краем сознания он понимает, что так непозволительно хорошо просто не может быть, но вот оно есть, оно происходит, и Акутагава действительно почти верит в то, что именно в этот единственный раз Судьба решила проявить снисхождение и не позволить ему умереть прямо на руках своего заклятого врага. – А-акутагава? Романтическая эйфория испарилась мгновенно. Не то, чтобы он этого совсем не ожидал, но ситуация была как раз из разряда тех, что только сильнее укореняют в его душе то самое параноидальное чувство наличия обязательного подвоха. Первым порывом было закатить глаза, но для начала их надо хотя бы открыть. Лучше б не открывал, господи. – Боже, я уже думал, что всё, – ну, в этом Акутагава был с ним солидарен. – что ты не очнёшься, что… нет, конечно, я всегда верил в тебя, но это было так страшно, что я просто не знал, что делать, что… И ещё много, много подобного бессвязного лепета, который Акутагава стоически дослушал до самого последнего слова. В обычное время такая тирада закончилась бы одним ударом Расёмона, а сейчас он разве что участливо головой не покивал. Голова настолько пустая, а тело такое ватное, что всё, на что он способен в данный момент – это тяжело вздохнуть, дивясь тому, насколько же иронично со стороны Судьбы было не дать ему умереть на руках своего врага, но сделать так, чтобы он очнулся прямо у него дома. – Прости, у меня нет другого спального места, – внезапно прервал он сам себя, сказав, наконец, что-то дельное. – поэтому пришлось положить тебя на мой футон… …и заставить Акутагаву лежать на его футоне, впитывая собой его запах. Если встанет, пойдёт отдраивать себя под душем так, чтобы даже тигриный нос не учуял аромат своих простыней. А он встанет – если нет, то сила злости поднимет. Однако сама сила злости отчего-то не очень горит желанием побыстрее вытащить его отсюда, и попытка хотя бы приподняться на локтях терпит решительную неудачу. Это не ускользает от внимания хозяина скудной жилплощади, который одним прыжком подлетает к Акутагаве и, почти трепетно поддерживая его спину, помогает ему сесть. Акутагава воистину должен гордиться своей выдержкой – прошло уже добрых три минуты с момента его возвращения с того света, а по-настоящему раздражился он только сейчас. – Это что? – скептически поинтересовался он, оглядывая протягиваемую ему кружку с чем-то горячим внутри. – Чай. – Отравленный. – Конечно, нет! – в этом восклицании столько искреннего детского возмущения, что Акутагава едва сдержал улыбку. – Какой смысл мне сначала спасать тебя, а потом травить?! Да естественно, никакого. Накаджинко не из тех людей, которые будут кого-то убивать исподтишка. Даже не так, он не из тех людей, которые будут убивать кого-либо в принципе. Он – лучик грёбаного солнышка, которое сейчас выколет Акутагаве глаз. Чай оказывается поразительно вкусным. – Ух-ты! – в повисшей на несколько мгновений тишине этот возглас прозвучал особенно громко. – Не знал, что тебе нравится инжир. Получается, что я угадал?? – Нет. – решительно отрезал Акутагава. Не хватало ещё, чтобы их вездесущая телепатия распространялась ещё и на вкусовые предпочтения. – Ты врёшь. Врёт. Но и дальше чувствовать себя раздетым, терпя столь наглое рассекречивание личной информации, он не намерен. Когда спустя пару глотков Акутагава наконец заметил отсутствие плаща (читайте – своей второй кожи), чувство наготы усилилось вдвое. Расёмон, конечно, не кусок тряпки, и если его обладателю понадобится призвать свою способность, он спокойно сделает это, даже если одежды на нём не будет совсем, но не в безопасности дело. А в чём тогда оно вообще? В комнате свежо, но не холодно – утепляться нет нужды. В карманах нет ничего, кроме ключей от квартиры, пары мелких купюр на случай и телефона, умершего, вероятнее всего, смертью храбрых от двух дней без зарядки. Получается, что… Уж не думает ли Акутагава, что плащ не позволит Тигру читать его как открытую книгу? – На крючке при входе. – Что? – вышел он из оцепенения. – Я говорю, – терпеливо повторил его вечный вынужденный напарник. – твой плащ висит на крючке при входе, но мне кажется, что он ещё не просох... Стой, подожди, куда!.. Но его уже никто не слушал. Их временное перемирие и так слишком затянулось, оставаться долее просто недопустимо. Как минимум, потому что в штабе придётся отчитаться за каждую секунду своего внезапного исчезновения. Как максимум, потому что дистанция вдруг начала сокращаться непозволительно быстро. А это уже проблема намного серьёзнее. – Да ты на ногах еле стоишь, ты не можешь!.. – Тебя забыл спросить, что я могу, – произнёс Акутагава тоном, возражать которому способен или идиот, или бессмертный. Вот только Тигр почти бессмертный и абсолютно точно идиот, и он хватает Акутагаву за плечо, заставляя пса Портовой мафии свирепеть. – Какого… – Послушай, пожалуйста, ты-… – Да что ты прилип ко мне, как кусок шерсти?! – в ярости перебил его Акутагава, с несвойственной больному силой рванув всем корпусом. – Какого дьявола ты вообще посмел притащить меня к себе домой, а не передал мою тушу Ящерицам?! – Ящерицам?.. Голос был таким сражённо-потерянным, что ярость внезапно отхлынула, сменившись замешательством. Картинка пока не складывалась. – М-мы не видели никаких Ящериц, – Тигр явно начинал паниковать, но это даже приносило своеобразное облегчение. – В задании значилось осмотреть здание на предмет хранения контрабанды – ничего серьёзного… – он начал нервно трепать воротник рубашки, но, заметив неодобрительный взгляд, опомнился и тут же вернул руки на место. – Прибыли на место, зашли… – Где именно? Справа? Слева? – Ч-через парадный… – ВЫ – ЧТО?!! Сперва он подумал, что ослышался или что-то неправильно понял, потому что тупее, чем заходить через парадный вход при выполнении задания, может быть разве что обсуждать план победы в паре метров от врага. Когда же по лицу Тигра стало понятно, что он не шутит, Акутагава одним лишь чудом сдержал порыв снова сесть, а лучше сразу лечь. – А потом Кёка обнаружила проход вниз, на нас напали, и мы побежали. – То есть подожди, – снова перебил Акутагава, честно пытаясь снизить градус негодования. – Отразив атаку, вы пошли дальше… В подвал. Не зная системы ходов. Наугад. ВТРОЁМ?! Ответом послужил смущённый утвердительный кивок. Прости боже. Не выдержал – сел, точнее, рухнул на так вовремя подвернувшийся стул Акутагава, не в силах сдержать болезненный стон. Такой вопиющий непрофессионализм уже даже не смешил – он сражал наповал, вызывая только один вопрос: как это Агентство вообще до сих пор живёт и процветает, если в нём работает кучка дилетантов?! – …и когда всё закончилось, Куникида-сан и Кёка повязали всех причастных и сдали полиции. – А ты-то где прохлаждался? – Тебя на спине возил, – буркнул детектив, почти стыдливо отводя взгляд. – И чтоб ты знал, всё время ходить на четырёх лапах довольно холодно, особенно рукам! Прозвучало так отвратительно жалобно, что Акутагава еле сдержал улыбку. – А когда я спросил, что с тобой делать, Куникида-сан мне ответил: «твой…» – внезапно он осёкся, страшась, видимо, не угадать нужное слово и разозлить своего слушателя ещё сильнее. Так что кем, по мнению Детективного агентства, они с Тигром друг другу приходятся, так и осталось загадкой. – Твой… твой… – Ну, твой, понятно, – поторопил Акутагава, бросив фразу без всякой задней мысли. Отчего вдруг так предательски потеплели щёки, он не знает и знать не хочет. – дальше что?! – Сказали поступать с тобой, «как сам сочту нужным». – То есть весь мусор как обычно завещали разгребать тебе, – заключил Акутагава, вздохнув. – Жалкое зрелище. – Эй, я для тебя какая-то шутка или что? – насупился Тигр. – Конечно, тигр и есть, и в цирке выступаешь! – Да почему?! – Потому что ты тигрище глупое и… и тупое, вот почему! – выпалил Акутагава первое, что пришло в голову. С подбором слов у всех сегодня проблемы. Повисло молчание. Казалось, оба не знали, что противопоставить такому железобетонному аргументу. – Ну, в общем, – наконец разорвал тишину рассказчик, чтобы завершить повествование. – и я решил принести тебя к себе домой и… Вот. – Какое благородство! – цокнул языком Акутагава. – Что ж ты меня тогда сразу в больницу не сдал, коли такой участливый?! – Да как же я мог?! – вскрикнул Тигр в каком-то странном отчаянном порыве. – Тебя же там!..– его будто страшила сама мысль, которую он должен был высказать вслух. Однако оставить её недосказанной он не посмел – лишь медленно вдохнул, собираясь, а затем, совершенно серьёзно взглянув прямо в глаза, произнёс: – Тебя бы там… убили. И он прав. За свои двадцать два полных года Акутагава успел заработать себе такую репутацию, что даже врачи с радостью отдали бы его на растерзание Закону, наплевав на клятву Гиппократа. Окажись такой опасный преступник в больнице – его в самом лучшем случае приговорили бы сразу к нескольким пожизненным, а в наиболее вероятном – казнили бы на месте, пока обессилен, – вот и finita la commedia. Тигр просто не мог так рисковать. Тигр мог не рисковать вообще. – Да какое значение моя жизнь может иметь для тебя?! – Какая, к чёрту, разница, какое она значение имеет для меня, если она так важна для тебя?! Прозвучало быстро, как вздох, но он оглушил обоих. Оцепенев, они уставились друг на друга в немом изумлении, не зная, что делать дальше – доломать эту стену между ними окончательно или как ни в чём не бывало проигнорировать зияющую в ней пробоину размером с пушечное ядро. Ясно как божий день, что Тигр не наобум это вбросил, – он сам всё видел, он чувствовал, он понял. Он, может быть, даже дышал через раз. Он, скорее всего, не дышал вовсе. – Да ты… ты просто гордец! – в представлении Акутагавы это должно было прозвучать издевательски-высокомерно, но нужная интонация никак не желала установиться с самого начала этого разговора. – Думал, я тебя пощажу, когда время придёт? Вспомню твоё великодушное спасение, отзову Расёмон и пойду с тобой чай пить, как миленький? Как бы не так! Пойми, герой, – голос наконец стал твёрже. – ты жизнь мне спас, а не душу. А за пустышку награда не предусмотрена. – Пустышка? Ты это сам придумал или подсказал кто? Акутагава оторопел. Он ждал какой угодно реакции – сожаления, разочарования, даже треклятой жалости, но вызов, горевший в лавандовых глазах, был эмоцией совершенно удивительной. Завораживающей. – Не будь идиотом, Тигр, мой путь предопределён: убью тебя, потом, если повезёт, Дазая и сдохну от плеврита где-нибудь в канаве, если раньше не убьют. А после нас… После нас хоть потоп. – Да ведь ты сам в это не веришь! Или… – двухцветные глаза округлились. Акутагава устало усмехнулся. В том и дело. В том и дело. – Верить и смиряться, Тигр, вещи разные, – неожиданно для самого себя начал он, бессознательно забирая протянутую ему чашку с чаем. «Остыл» – заметил про себя Рюноске. – Казалось бы, зачем пробовать, если знаешь, что нечего пробовать? Пытаться, когда бессмысленно пытаться? Бросить бы всё – и концы в воду, но нет, мы всё чего-то ищем, на что-то надеемся, забываемся и зачем-то вновь начинаем с начала, клятвенно обещая, что в этот раз непременно доведём лечение до конца, а потом снова выходим на задание по первому звонку начальства, потому что а как иначе? Иначе ты бесполезен, ты никто и звать тебя никак, твоё место в трущобах: в гнили, в грязи, в помоях!.. – в голове невольно всплыли воспоминания о недавнем задании. Рюноске передёрнуло. – Как там это было? Оказаться на улице «без квартиры, без работы, без куска хлеба, без родственников, без единого знакомого человека в огромнейшем городе, голодным и прибитым (тем лучше!), но здоровым» и полным жизни – увольте! Уж лучше сразу на тот свет, чем снова туда! Только не сейчас, только не с ней, она не заслужила этого, но разве она останется, если меня сбросят в выгребную яму?! Нужно было перевести дух. Рюноске понимал, что и так знатно растрепался, но его почему-то не отпускало ощущение, что ему ещё есть, что сказать и не сделать этого сейчас казалось сродни погибели. Он отхлебнул из чашки. Чай оказался и вправду восхитительно вкусным, хотя уже совсем не согревал. Что ж, ломать так ломать. «Необходимое объяснение» продолжилось. – Он пишет, «смирение есть страшная сила», а я её презираю, – произнёс Рюноске, сверкнув глазами. – Но ещё сильнее презираю это их чёртово снисхождение: распустил руки, слегка нарушил правила, убил немного больше, чем требовалось, – всё одно – «потом без него хуже будет». Будто они заранее знают про это «потом»! И смеют обсуждать это прямо при мне, когда я всё ещё здесь, я жив и дышу, пускай и не полной грудью, пускай хрипя и отхаркивая плевры, но я. Всё ещё. Не смирился. Хуже этого только проклятая жалость, спасибо, что хоть без грустных взглядов и дурацких вопросов о самочувствии. Но все эти намёки – «может, возьмёте отпуск?» или это излюбленное «Вам бы в Италию, право, Акутагава-сан». В Италию… В какую, к дьяволу, Италию, на что, на какие средства?! У меня даже почку не возьмут, скорее свою предложат, чтоб только людей не смешил! Хотя в Италии оно, может, и вправду лучше было бы… Возможно, со стороны это выглядело как помутнение сознания, но Рюноске чувствовал себя так одурительно хорошо, что свою невменяемость признал бы и при свидетелях. Так крышесносно легко ему не было даже два года назад, когда он заслужил похвалу Дазай-сана после битвы на Моби Дике: тогда его позорный обморок был чем-то вроде переживания «высшего момента», в котором останавливаются время и пространство. Сейчас всё это ощущалось в два раза острее, отдавая в голову чувством какой-то странной ненормальной свободы, будто простые слова преобразовали внутренний хаос во вселенский порядок. Рюноске не мог не признать, что подобное откровение зрело в нём очень давно, может быть даже несколько лет, но он не посмел бы рассказать и крупицу того, что только что осознал. Никто, впрочем, никогда и не стал бы его слушать. А Гин он бы не позволил слушать сам. Здесь же, он знал, его не просто слушали – каждое его слово чувствовали и проживали вместе с ним, хотя всё это так удивительно и неправильно – сидеть дома у своего заклятого врага, пить его чай, позволять ему трепетно держать свою руку и самому так же трепетно держаться в ответ, крепко стискивая пальцы… Стоп. Что? Его словно швырнули с небес, впечатав лицом в раскалённый бетон. Проснись, придурок, ты облажался. Какой позор. Акутагава резко вырвал свою руку из чужой руки и, не разбирая дороги и едва не забыв плащ, почти бегом выскочил из чужой квартиры. Тигр не стал его останавливать.