Глубокое море, лазурное море...

4.

Безмолвное море, лазурное море, Открой мне глубокую тайну твою.

Дело об его внезапном исчезновении прямо посреди исполнения задания замяли. Наскоро сочинённая байка о том, как Акутагава якобы попал под действие вражеской способности и оказался заточённым в чужеродном пространстве, а потом в лучших традициях своего бывшего наставника сбегал из ИВС, проверялась на раз-два. Ситуацию спас предъявленный кейс с успешно захваченным объектом, который, благо, удалось сохранить в идеальном состоянии. Градус подозрительности снизился ни на сколько: хитрая ухмылка Огай-сана свидетельствовала лишь о том, что в правдивость потрясающей истории верилось ему довольно слабо, но попытку он засчитал. Снисходительно. Как бы то ни было, хотя бы более подробных объяснений избежать удалось. Потому что Акутагава не уверен, что смог бы достойно выдержать допрос, не выдав участия в деле злополучного Детективного агентства. После двух блаженных выходных жизнь вновь становится привычно расписанной по часам. Утром бумажная волокита, днём переговоры. Когда он успел податься в дипломаты, Акутагава и сам не понял, потому как общение с людьми никогда не было его сильной стороной. Видимо, годы совместной работы с худшим из возможных напарников и, как следствие, постоянное наблюдение «некоторого дерьма» способствовали выработке иммунитета к моментальной агрессии и желанию беспорядочно разносить Расёмоном всех и вся. Его вышколенная маска нарочитого спокойствия была образцом совершенства: идеальный ничего не выражающий взгляд, идеальные отточенные движения. Даже белоснежная рубашка – и та идеальна настолько, что аж глаза слепит. А ночью предстоит утомительная зачистка – особо непонятливым иногда следует напоминать о том, какая судьба ждёт их за посягательство на товар, принадлежащий Портовой мафии. Впрочем, до этого ещё далеко, потому что если между первой и второй перерыв не предполагается, то до наступления полной темноты ещё часов шесть, каждый из которых Акутагава планирует провести до-… – Назови мне ровно одну причину, чтобы не убить тебя прямо здесь. Два дня. Два полных дня (и почти пятнадцать часов, если быть точными) Акутагава Рюноске жил в состоянии относительного спокойствия, потому что не шёл вдоль набережной и не слышал знакомых шагов, которые с каждым мгновением становились всё ближе. Как только он, резко остановившись, развернулся на сто восемьдесят, ожидаемо произошло три вещи: приближавшийся не успел среагировать – раз, столкнулся с Акутагавой – два и пролил на него часть содержимого своего стакана – три. Прямо на идеально чистую рубашку. – Аку-… – Ответ неверный, – оборвал Акутагава, уже принявший боевую стойку и готовый через секунду призвать способность. – Стой-стой-стой, СПОКОЙНО! – в панике закричал виновник происшествия, для верности присогнув колени и вытянув перед собой руки, будто это было способно остановить бешеный напор Расёмона. – Тут же так много народу, может… может мы… – не в состоянии собрать слова в слова, он опустил взгляд и привычно потянулся руками к воротнику рубашки, но, опомнившись, мгновенно вернул их в исходное положение. Запомнил. – Может… хоть сегодня, ну… разойдёмся как люди, а не будем устраивать массовый погром? – Я всё ещё не вижу причины, Тигр. – Я поделюсь с тобой чаем! – выпалил он последний оставшийся у него аргумент. – Он всё ещё тёплый! Хотя и осталось немного… Акутагава моргнул. Несколько мгновений его брови (точнее, их подобия) судорожно решали, куда им лучше деться, чтобы в полной мере отразить всё возмущение и негодование, клокотавшие в душе их обладателя. В идеале было бы, конечно, покинуть пределы лица вовсе, но так как направление движения всё же было несколько ограничено, то выбирать оставалось только между верхом и низом. Однако когда Тигр, как бы подтверждая собственные слова, бодро и с улыбкой протянул свой стакан, решение проблемы зашло в откровенный тупик, и брови Акутагавы так и остались в комически разном положении – одна наверху, другая внизу. Надежда на то, что короткий приступ кашля исправит положение, также не оправдалась – открыв глаза, Акутагава с сожалением отметил, что это всё ещё не шутка, а клоуном он чувствует себя по-прежнему. Наконец он вздохнул. – «Слабоумие и отвага» знаешь выражение? Про тебя, Тигр. – Так ты будешь? – проигнорировав насмешку, настоял детектив. – Нет. – Между прочим, с инжиром. – Нет! – Ты же любишь! – Ненавижу. – Неправда! Неправда. Но навязчивое чувство проклятого дежавю било по мозгам слишком сильно. Ком раздражения подкатил к горлу вместе с кашлем. Нужно срочно переменить тему. – Ты следил за мной. – смысла в этом тезисе ровно столько же, сколько яда в чае, которым Акутагаву поили два дня назад. – Кто?! – Тигр выпучил глаза так, что они стали похожи на два блюдца. – Я?! Одному богу известно, каким образом раздражённый донельзя Акутагава, уже вдохнувший для того, чтобы произнести совершенно очевидную в данной ситуации рифму, простоял секунды две и, закрыв рот обратно, шумно выдохнул, так и не сказав ни слова. В трущобах оставить такую откровенную провокацию без ответа равнялось бы автоматической утрате чести, достоинства и всякого местного авторитета, а сейчас, будучи видным представителем Портовой мафии… Несолидно, что ли. Накахару-сана это, правда, вообще ни разу не останавливает, но не надо забывать о том, Накахару-сана мало что останавливает в принципе. Момент был безвозвратно упущен, но, может, Тигр сам понял, какую непростительную оплошность допустил. Прищурившись для верности, Акутагава вгляделся в его лицо. Оно, однако, не выражало ровным счётом ничего, кроме самого чистого и искреннего удивления. Абсолютно не понимая причины внезапно установившейся тишины, детектив по-птичьи наклонил голову, силясь понять, что только что произошло. Вот ведь непорочное создание. – Значит, следил. – сделал вывод Акутагава, руководствуясь какой-то одному ему понятной логикой. – Ну да, специально под дверью сидел и тебя выжидал. – закатил глаза его собеседник. – Тогда какого чёрта?! – «Шёл в комнату, попал в другую» знаешь выражение? Про тебя. Всё-таки не проигнорировал. Акутагава вспыхнул. – В комнату, Тигр, а не в зоопарк, сгинь с глаз моих, пока в воду не бросил! – С чего бы это? – запротестовал тот в ответ. – Мне так-то в ту же сторону! – Тогда марш по другой стороне дороги и не смей трепаться со мной! – Хоть в чём-то мы согласны. Так и пошли: порознь, отвернувшись друг от друга и источая ауру полного взаимного игнорирования. Первое время вполне успешно: голоса людей давно потерялись где-то в отдалении, сменившись мерным шумом волн. О существовании друг друга напоминали лишь тихий кашель, доносящийся с левой стороны, и периодические шмыганья носом – с правой. Исключая два этих фактора – идиллия. Библейская, блять, картина. Совершенство созерцаемого бытия нарушает стремительно сужающаяся дорога. На тему того, почему вдруг такой поворот событий вызывает у обоих столько вопросов, если оба были на этой набережной не раз и не два, можно было бы развернуть целую дискуссию, но сейчас было важнее понять, как сделать так, чтоб плечи перестали соприкасаться друг с другом, ибо вариант массового погрома в ходе их очередного мордобоя всё ещё никто не исключал. «Идёшь вперёд, чтобы я тебя видел» – произносит Акутагава своим самым красноречивым взглядом. Общаться словами через рот нет никакого желания, да и смысл тратить драгоценный силовой ресурс, если у них с Тигром вполне себе налажено телепатическое общение. «Ты параноик или да?» – не менее выразительно ответил взгляд напротив. «Меньше будешь накидываться со спины» «Точно параноик»

***

Акутагава всегда был склонен считать себя далёким от романтизма, не находя ничего привлекательного в культе обожествления природы вкупе с бесконечными пафосными самокопаниями (по факту – проповедованиями одних и тех же истин разными словами). Но океан сегодня действительно поразительный. Его словно раздражало степенное спокойствие пасмурного неба, застывшего где-то между грозой и прояснением, и, жаждая привнести в состояние погоды хоть какую-нибудь определённость, он поднимал ввысь грозные волны и со всей силы разбивал их о прибрежные скалы.

Sie rauschen herauf, sie rauschen nieder, Den Jüngling bringt keines wieder.*

Шиллер никогда не был его любимым автором, но точно одним из тех, чьи строки вспоминались как-то сами, по наитию и всегда приходились очень к месту. Они буквально дышали свободой. Не вынырни он из раздумий прямо сейчас, непременно столкнулся бы с Тигром, который ни с того ни с сего встал, как вкопанный, всматриваясь в какую-то точку на небе. – Там, – тихо сказал он в ответ на немой вопрос, ничуть не испугавшись суровости смирившего его взгляда. – Что – там? – сердито спросил Акутагава, одновременно ища глазами то, что могло привлечь внимание его досаждающего попутчика. – Белеет парус одинокий? – Там солнце. Акутагава вгляделся вдаль. Сперва он подумал, что Тигр словил очередной приход, схожий с тем, что было во время их битвы с Гончаровым, когда ему мерещился дух его покойного воспитателя, но спустя пару секунд напряжённого всматривания стало понятно, что с головой у детектива всё в порядке. В рамках ситуации, естественно. Сквозь плотную пелену серых безжизненных туч, безнадёжно державшихся на небе всю последнюю неделю, действительно проглядывало несколько несмелых золотых лучей. Они то скользили по волнам, то путались в них, то исчезали и вновь появлялись, создавая мерцающие блики. Почти картина Айвазовского. – Айвазовского? Акутагава вздрогнул. Одно из двух: либо он увлёкся настолько, что не удержал мысль в голове и высказал её вслух, либо их с Тигром телепатия перешла уже все возможные человеческие и нечеловеческие пределы. И, признаться честно, очень хотелось бы верить в истинность первого утверждения. – Известный русский художник, – сам не зная почему, пояснил Акутагава. – В основном писал море. Всякое, разное: бурное и спокойное, дневное и ночное… – на мгновение он задумался, вдруг припомнив какую-то картину, которую он увидел случайно и давно, но почему-то сразу же сообразил, чьей кисти она может принадлежать. – В огне, в пылу сражения… Их довольно легко опознать, у него очень характерный стиль. Но, делая скидку на твоё образование, – говоря откровенно, Акутагава и сам не особо искусствовед, но упустить возможность уколоть Тигра в уязвимое место просто не мог. – просто запомни одну ключевую деталь: что бы ни происходило на картине, на ней всегда присутствует луч света. Даже ночью. Даже если бушует шторм. Даже если там бойня, и всё вокруг объято пламенем. Свет есть всегда. Снова увлёкся. В его понимании приведение общеизвестных фактов вперемешку с парой личных наблюдений были совершенно не той информацией, которую можно слушать с таким вниманием и сосредоточенностью, но Тигр внимал так, словно Акутагава вслух зачитывал ему личные дела всех своих коллег из Портовой мафии. Что-то глубоко внутри подсказывает, что такой рассказ был бы выслушан с гораздо меньшим интересом. – Только всерьёз не воспринимай, – поспешил он сбавить градус патетики. Не хватало ещё, чтобы Тигр потом начал ему проповедовать его же словами. – Всего лишь авторская метафора, не более того. – Это очень красиво. – Ложь всегда красива, – хмыкнул Акутагава. – Не всё ложь, что красиво, – возразил ему детектив. – Ты говоришь как романтик. – Я говорю, как умею, и не могу иначе. В этом-то и проблема. Тигр говорил так каждый раз. «Думаю, Дазай-сан уже признал тебя» «Не убивай никого в течение следующих месяцев. Тогда ты поймёшь, что слабость и сила – не то, чем кажутся» «Тогда ты поймёшь, что ты уже впереди меня» Он бросал такие вещи не задумываясь, просто и от души. Не в угоду кому-то, не для самоутверждения, а только потому, что думал именно так и никак по-другому. Эта неподдельная искренность делала любой разговор столь лёгким и как бы самим собой разумеющимся, что даже Акутагава, который всю жизнь «молчал со всем светом и не удостаивал говорить», в очередной раз нагородил столько ахинеи, сколько не сказал бы даже будучи пьяным вдрызг. И хуже всего то, что ему совсем не стыдно. – Знаешь, я тут подумал… – аккуратно проговорил детектив. – Насчёт… Потребовалось меньше секунды, чтобы понять, к чему он клонит. – Только попробуй продолжить. – Но я ещё даже не начал! – А я – уже закончил. – ледяным тоном оборвал Акутагава, пресекая всякую попытку вернуться к давешней беседе. – Моя проблема, Тигр, – это только моя проблема, не твоя. Иди сколь угодно спасай своих сирых и убогих, тут я справлюсь сам! – Не справишься. – С чего бы?! – Потому что ты… Ты как море. – Что? Он выкинул в мусорку пустой стакан и обдал ладони горячим дыханием. «Мёрзнут» – зачем-то подметил Рюноске, тут же рассердившись на себя за эту мысль. Будто ему есть до этого какое-то дело. Лето в этом году ужасно холодное. – Море. Море – оно гордое. – Тигр говорил медленно, тщательно подбирая слова. – Сам посмотри: небо тоскливо, но совершенно покойно, а море всё мечет и рвёт, и смириться не может. И не желает… И ты такой же: ты сам будто ищешь мучений, пытаясь доказать самому себе, что жив. – вдруг он осёкся, словно поняв что-то. – Нет, даже не так… Что ты не просто жив, а что ты не «сирый» и не «убогий» и спасать тебя не надо, и… Нет, это уже просто невыносимо. – Кончай тираду, пастор! – иглы Расёмона замирают в каких-нибудь паре сантиметров от сонной артерии. Одно движение – и никакая регенерация не спасёт: истечёт кровью быстрее, чем успеет затянуть рану. Но Тигр и бровью не повёл, всё так же продолжая смотреть в упор, будто в их позиции не произошло никаких изменений. Наглец. – Да как ты смеешь… – Акутагаву трясло от гнева. – Да что ты знаешь?! – Только то и знаю, – вздохнул его раздражающий недруг. – что ты жизнь любишь. Может быть, даже больше, чем кто-либо. Но… – Но? – Жизни желать – только полдела, вторая половина ведь в том кроется, чтобы смысл её полюбить. Ты же… – он шумно сглотнул. – Поэтому считаешь её пустышкой, не так ли? Потому что… Когда пауза затянулась слишком надолго, стало понятно, что договорить он не сможет. Впрочем, оного и не требовалось: чтобы восстановить фразу самостоятельно, много ума было не нужно. Потому что тебе нечего больше любить, верно? Разумеется, верно. Не будь это так, температура тела не начала бы столь ощутимо ползти вверх. Если его голос сейчас задрожит, Акутагава кинется в волны. – И в чём же смысл, Тигр? – что ж, с ролью насмешливого безразличия он справился вполне успешно. Жарко. – Пожалуй, что в людях и смысл. – Как тривиально. – Зато близко к истине. Тебе ли не знать? Тч. Ещё бы. Не упрёк, но намёк – и намёк до боли проницательный. Нет, безусловно: за столько лет бессмысленной и безрезультатной погони за им же созданным идеалом Акутагава несколько успокоился, однако тема его взаимоотношений с бывшим наставником до сих пор воспринималась несколько… Напряжённо. Как ни крути, развенчание культа личности не значит полное освобождение от неё. Оно лишь приводит к глубокому разочарованию. – Но ты ведь даже Гин не рассказываешь, не так ли? В первую очередь – в себе. – Не смей. Впутывать. Гин. – взглядом Акутагавы можно было убивать. Хотя, вообще-то, не только им: нападение – лучшая защита в любом случае, особенно когда кто-то по непонятным причинам видит больше, чем ему положено, особенно когда этот кто-то сметает всякие границы дозволенного и даже после нескольких предупреждений не может заткнуться, бесцеремонно заворачивая никому не сдавшиеся задушевные беседы. Особенно когда ты эти самые проклятые беседы позорно не вывозишь, потому что тебе снова жарко до потери сознания. Превратив руки в лапы, Тигр успел рассечь ту часть демонических игл, что представляла наибольшую опасность. Остальные прошли насквозь, пронзив бедро, предплечье и кисть левой руки. Пустяк, всё равно заживёт как на собаке бродячей, зато, может, отобьёт желание копаться в чужих душах, когда не просят. – П-прости меня. – тихо проговорил он, усилием воли заставляя себя не всхлипнуть и не закричать от режущей боли. – Я виноват. Вот и в этом весь Накаджинко: стоя на дрожащих ногах и истекая кровью, умудряется просить прощения у человека, который все эти раны ему и нанёс. И – за что? – за то, что задел за живое, серьёзно?! Того, кто сам этого живого его чуть не лишил?! Акутагава не помнит, в какой момент он отозвал Расёмон. – Критикуешь – предлагай. Кто бы мог подумать, что к такому повороту их разговора Тигр окажется совершенно не готовым. Его замешательство отчётливо выдали сжавшиеся губы и полный удивления взгляд, а ещё руки, привычно дёрнувшиеся по направлению к воротнику рубашки. Акутагаву посетило какое-то странное чувство, будто каждый из этих жестов он угадал заранее. – Я… я не знаю. – отведя взгляд, детектив бессознательно попятился назад. – Не знаю! – Вздор, у тебя по лицу видно, что тебе есть, что сказать. – тут он, конечно, слукавил: лицо напротив имело вид совершенно противоположный, не выражающий ничего, кроме растерянности и смятения. Но о каком здравом смысле может идти речь, когда так удачно представился шанс отыграться за собственное малодушие и наконец восстановить в этом диалоге положенное лидерство. Безумно хотелось сказать что-то провокационное, чтобы окончательно смутить Тигра и одержать полную победу. Что-то абсурдное, пускай даже совсем дикое, что-то вроде… – Уж не предложишь ли ты мне влюбиться для верности? И, сам поразившись бредовости сказанного, Акутагава рассмеялся в голос – как не смеялся уже очень давно. Но Тигр, как оказалось, так просто сдаваться не собирался. – А если и так! – нахмурился он, торопясь и отчаянно борясь с собственным смущением. – Сам уже влюблён, просто не знаешь этого! Повисла крайне неловкая тишина, разрушить которую желал бы каждый из участников ситуации, если бы был хоть каплю в состоянии собрать себя в себя. Уступать Акутагава не любил. Уступать Тигру считал недопустимым, но в данном случае просто умывал руки – в степени идиотизма тот его превзошёл безоговорочно. Отвечая безрассудством на безрассудство, детектив, видимо, надеялся вернуть свои позиции, но в итоге не только не сделал этого, но ещё и закопал их обоих. Потому что клин клином – это, конечно, хорошо, но только когда клинья одного размера и вбиваются с одной силой, а не сносят один другой со всей тигриной дури. Спасибо огромное, теперь Акутагава вынужден разруливать всё сам, пока его непутёвый собеседник краснеет до корней волос и прилагает все усилия, чтобы не умереть от стыда на месте. – А ты будто знаешь. – наконец была найдена более менее вменяемая фраза. – Я этого не… – Подразумевал, – раздражённо перебил Акутагава. – Ну конечно, ведь всё-то ты знаешь и всё-то ты чувствуешь лучше всех, словно провидец! Так давай же, пророк, растолкуй мне, невежде, – он заговорил тихо, всё ещё с плохо скрываемой насмешкой. – Что такое любовь? На что была ставка, понятно не очень – соображай Акутагава чуть лучше, он бы моментально отдал себе отчёт в том, что такими пассажами ещё сильнее гробит и так почти фатальную ситуацию. Но, на удивление, внезапный вопрос произвёл эффект совершенно обратный: Тигр не просто опомнился от сжигавшего его смущения, а даже как-то приободрился. Было видно, что над ответом он задумался всерьёз. – По правде говоря, я… никогда не влюблялся и не очень представляю, каково это. – честно признался он и неловко улыбнулся, словно извиняясь за отсутствие у себя всякого романтического опыта. – Но знаешь, я где-то читал, что любить – это значит не принадлежать себе, перестать жить для себя, полностью перейти в существование другого человека, сосредоточить на нём одном все свои чувства – надежду, страх, гордость, наслаждение… Акутагава не перебивал. Бог его знает почему – то ли из банальной тактичности, то ли в выражение своеобразной благодарности за то, что в своё время его самого выслушали без единого сопутствующего комментария. Его не покидало ощущение какой-то не очень понятной щемящей досады – он словно не мог поверить, что Тигр прост как два пальца. Конечно, в детской наивности этого существа он не сомневался, но будто… Надеялся на большее? Испытал разочарование? Может быть, что и так. И вдруг… – Но я с этим не согласен, – резко прервал Тигр сам себя. – Когда я об этом читал, это звучало красиво, но на деле всё это страсть, а никакая не любовь. Сам я не проверял, но мне кажется, что страсть – чувство более чем бестолковое: сегодня есть, а завтра нет. А хуже всего то, что её жаждут снова и снова, потому что это приятно, должно быть, до умалишения. Поэтому и описывают её так красиво. Когда эти слова слетели с его уст, в душе наступило какое-то странное облегчение. – Но любят не так. – заключил он спустя несколько секунд. – Потому и безумными от любви не становятся. – И что же тогда такое – любить? – Акутагава говорил почти шёпотом. – Я считаю, что любить – это просто чувствовать человека. Вот и всё. Вот и всё. Коротко и ясно, без всяких романных метафор и словоизлияний. – Спасибо. – За что? – не понял Акутагава. – За то, что выслушал, – вновь улыбнулся детектив. – Я и сам как-то давно хотел это сформулировать, только никому бы и никогда не сказал. Засмеяли бы. Или слушать не стали. А ты выслушал. – решившись, он посмотрел прямо в глаза. – И ты не засмеял. – С чего ты взял, что я тебя слушал?! Щёки ощутимо потеплели. – У тебя было слишком заинтересованное лицо. Когда, вернувшись в реальность, Акутагава осознал, что его губы всё это время были разомкнуты, а взгляд расфокусирован, стало понятно, что маска трещала по швам. – Ругаешь красивые слова, а сам распаляешься, словно романтик, – безучастно произнёс он, и эта сухость неожиданно подействовала куда лучше Расёмона. На лице Тигра отразилось смятение. – Я вовсе не говорил, что… – Брось, Тигр, «чувствовать человека» – да ты взгляни на нас. Мы мысли друг друга читаем – и что? И ненавидим друг друга. Хотя в одном ты прав, – он ухмыльнулся. – Мы делаем это от всего сердца. Стало холодно. – Думаю, что ты прав. Тигр ему не поверил. Точно не поверил – может быть, он и сам этого не понял, приняв аргумент умом, но не натурой. Не надо спрашивать, откуда Акутагава это знал – нет ничего глупее, чем пытаться искать тут какую-то навряд ли существующую логику. Он знал это на уровне просто потому что, но в этом своём великом преисполненном познании он был уверен безоговорочно, и оно выводило его из себя. Какой тогда может быть смысл в победе, если она одержана для него одного?! Сделав два быстрых шага, он приблизился и, пока Тигр застыл в выражении немого вопроса, положил ладонь ему на щёку. Движение, как показалось Акутагаве, вышло каким-то более плавным, чем он рассчитывал, а может и нет – плевать – сейчас главное не упустить момент и сократить оставшееся расстояние прежде, чем включится рассудок. Это… Поцелуй. Если, конечно, так можно назвать простое мягкое соприкосновение губ – лёгкое, как сон, и быстрое, как вдох. Буквально несколько мгновений, на время которых глаза прикрылись как-то сами собой. … Нападение, да? – Я погляжу, ты проникся. – Что?! Я – не… – опешив, Тигр в панике пытался понять, как ему правильно реагировать на случившееся. – Нет-нет, вовсе… – Лжёшь, – Акутагава ручается за то, что прав. Их телепатия таки работает в две стороны. – Впрочем, мне всё равно, говори, что хочешь. Потому что я абсолютно ничего не чувствую. Кроме презрения к тебе, разве что. Как и ожидалось. Вот так Акутагава Рюноске в очередной раз с презрением растирает его романтические бредни в мелкую пыль и без сожалений рассеивает их по ветру. Потому что, сравнив его с морем, Тигр допустил серьёзную ошибку. Рюноске Акутагава не море – он глубокая бездна, из которой никто и никогда не увидит неба. Поэтому жизнь для кого-то для него невозможна априори: он сам отчаянно пытается жить, не научившись чувствовать ничего кроме злости, раздражения и иногда – иногда – льстящего удовлетворения по завершении какого-нибудь сложного задания. И, несмотря на это, он – в порядке.

***

В том, что он абсолютно точно не в порядке, Акутагава убеждается этим же вечером, когда в бессилии падает на кровать, надеясь отключиться в момент, когда голова его коснётся подушки, но сон как будто специально решил в очередной раз сыграть с ним злую шутку. И дело даже не в напрочь убитом режиме. У него разбито все тело и страшно болит голова, но сон не идёт из-за проклятого сердца, готового пробить грудную клетку. И все, что он сейчас может сделать, – это остервенело пялиться в потолок в тщетной надежде просверлить там дыру такого размера, чтобы конструкция рухнула на него всем весом, положив конец его страданиям. Акутагава стоит перед крайне затруднительным выбором, какую часть тела он сейчас хотел бы размозжить себе больше – чёртово сердце, бешеное биение которого перекрывает любые другие возможные звуки, или же мозг, беспрестанно рисующий картины прошедшего дня. Точнее, одну конкретную картину. В стиле Айвазовского, так сказать. Да, пожалуй, что всё-таки мозг. На часах 2:15, и Акутагава убеждён, что всё это – злоба на Тигра, вздумавшего распивать с ним чаи, ходить по набережной и говорить по душам, будто они старые друзья. Нести романтические бредни про море, про солнце и про несуществующее чувство, разукрашенное во все самые яркие краски лживым языком кино и художественной литературы. В 3:40 он решает, что это стыд. Его поступок был крайне необдуманным и, говоря откровенно, не таким уж необходимым. Глупое доказательство несостоятельности романтической теории, если уж оно было так нужно, можно было без труда осуществить, переломав Тигру пару рёбер или нанеся ему несколько рваных ран Расёмоном. Регенерация все равно сделала бы свое дело, но зато были бы чётко обозначены авторитет и превосходство. Акутагава знал, что это не помогло бы ни одному из них. Когда минутная стрелка медленно переходит с отметки 4:21 до 4:22, Рюноске уже ни в чем не уверен. Он просто лежит уже двадцать одну... Двадцать две минуты в одной позе, монотонно следя за бегущими стрелками часов. Мыслей уже нет, но есть сердце. Которое колотится ещё сильнее, чем два часа назад. Рюноске впервые задумывается о том, что если всё же умрет от болезни, а не от вражеской способности, то этой болезнью будет не туберкулёз или плеврит, а банальная тахикардия. Ему искренне любопытно, сколько ещё выдержит его сердце, работая в таком темпе. Хотя есть вопрос куда более интересный: сколько ещё выдержит он сам, блокируя последнюю, но самую иррациональную оставшуюся догадку, способную описать его состояние? Долгожданное спокойствие наступает только в пять утра. Спать, правда, уже все равно бесполезно, так что Рюноске откидывает одеяло и вскакивает на ноги. Когда от резкого подъёма у него кружится голова, его взгляд совершенно случайно останавливается на виде из окна. И замирает. Там небо. Рассветное небо. Розовато. Золотистое. И Рюноске проклинает себя за то, что находит это абсолютно потрясающим. Нет, всё же лучше это было бы сердце.

5.

Иль тянет тебя из земныя неволи Далекое, светлое небо к себе?..

– Что-то случилось? Сначала Акутагава даже не понял, что вопрос был адресован ему, – голос прозвучал как-то глухо, словно до него попытались докричаться под водой. Вот только центральный штаб Портовой мафии мало походил на бассейн, и это Земля активно взывала к тому, чтобы Акутагава наконец состыковал свои последние три извилины и представил ей что-то повнушительнее, чем абсолютно пустой, ничего не выражающий взгляд. Потому что, судя по крайне обеспокоенному лицу Гин, без признаков жизни Акутагава просидел минуты три. Судя по ломке в спине, тридцать. Неприятно. – Выглядишь убито. – Ага. – выдать что-то более осмысленное не получилось – голова гудела хлеще, чем с похмелья. – Опять ночь не спал? – Ага. – Доведёшь ты себя когда-нибудь… – Гин стушевалась, но попытку не оставляла. – …Ага. Вот и поговорили. Ему правда безмерно жаль – сильнее, чем объединяться с Детективным агентством (в особенности с одним конкретным его представителем), он ненавидел только расстраивать Гин. Она не обиделась, нет – её вообще мало что может обидеть. И мало кто, если уж на то пошло: десятка она вовсе не робкого и в карман полезет только за лезвием. Тот самый случай, когда милая внешность не является показателем истинной природы. И всё-таки она расстроилась, потому что наверняка желала бы услышать нечто чуть более многосложное. – Ничего не случилось. – попытался заверить Акутагава. – Правда. Врал, как дышал (хотя дышал всё же хуже) – ничего не правда и очень даже случилось. Точнее, случился. Договор между Портовой мафией и «Гиперионом». На самом деле начиналось всё довольно неплохо – Акутагава сам удивился тому, что его состояние было много лучше, чем у куска мяса. Учитывая то, что весь прошлый день он провёл на ногах, а ночь без сна, это – серьёзно – почти подвиг. Максимум, слегка штормило, но то, что информацию он воспринимал адекватно, он гарантирует. Воспринимал, по крайней мере, точно. Первое время переговоры не представляли собой ничего особенного – стандартные вопросы о том, как и что и на каких условиях. О новых временных партнёрах Портовой мафии Акутагаве было известно немного, но этого было более чем достаточно, чтобы вести себя настороженно. Северояпонский союз одарённых, занимающийся в основном поставкой и перепродажей контрабанды. Последний год неожиданно усилил влияние, став одной из ведущих нелегальных организаций всей северной Японии. До масштабов Портовой мафии им, конечно, как до луны, но условия временного союза они предлагали весьма заманчивые, что вызывало определённые подозрения. И, к слову, вовсе не беспричинные. – Странно всё это. – Что именно? – Всё, – ответ пространный, но ситуацию, как ни парадоксально, описывал лучше всех прочих. – их условия, их уступки, да даже сам факт их появления. Это ли не странно: столько лет носу не высовывать из своего Аомори и тут – на тебе, ни с того ни с сего протащиться больше семисот километров до Йокогамы?! – Чем они занимаются? Торговля телами? – Не телами – способностями, – поправил Акутагава. – Но да, без всякого пункта на то, что жертва остаётся в живых. И если они здесь и идут на соглашение с самим Портом, – собственные догадки ему ни капли не нравились, но вывод, увы, напрашивался сам собой. – это значит, что в Йокогаме находится очень, очень дорогой товар. И им не нужны лишние проблемы в виде территориальных претензий Портовой мафии. Акутагава не доверял им. Вообще-то и не должен был, по всем законам преступного мира, в котором даже доверие к собственному месту работы было понятием крайне относительным, абсолютно несоотносимым с общечеловеческим пониманием этого слова. Человек человеку, конечно, волк, но здесь это было какое-то странное, не вполне объяснимое неприятие на глубоко внутреннем уровне, словно Акутагава имел с личные счёты с каждым из членов «Гипериона», которых в глаза-то сегодня узрел первый раз в своей жизни. – Боишься, что их целью станет твой напарник из Детективного агентства? Что-то глубоко внутри ощутимо кольнуло. – Мы не напарники, – заметил Акутагава. Официально точно – Огай-сан не стал бы ронять престиж Порта и закреплять такой позорный союз юридически, так что в глазах обеих организаций их добровольно-принудительная совместная деятельность под кураторством Дазай-сана так и оставалась просто… просто. – Как скажешь, – примирительно согласилась Гин. Из-за маски нельзя сказать точно, но, похоже, она улыбнулась. – Рада, что по поводу первого ты уже не протестуешь. Если этот разговор когда-нибудь закончится, надо внести в свою жизнь два новых правила. Во-первых, больше спать, и, во-вторых, меньше работать с Накаджинко. Последнее выделить маркером и поставить напротив три восклицательных знака. А потом порвать страницу со всем написанным и выкинуть её к чёртовой матери, ибо непонятно, который из этих двух пунктов выглядит менее сомнительным – скорее всего, тот, что гарантирует Акутагаве путёвку в сумасшедший дом. – Мне казалось, – холодность тона сохранить получается, спокойствие – нет. – само собой разумеется, что я и «бояться за Тигра» – вещи полярные. – Для человека, которому всё равно, ты очень напряжён. – Вовсе нет. – получилось резче, чем он рассчитывал. – Я рад. – Рад? – удивлённо переспросила Гин. – Убить его – моя прерогатива, я в любом случае не позволю сделать это кому-то ещё. Иначе просто не может быть. – И если они пойдут по его душу, – медленно, как бы желая удостовериться, проговорила Гин. – ты пойдёшь вместе с ними? – Да. – Чтобы убить его? – Именно. Разговор начинал уходить в какую-то не очень ясную и не очень приятную Акутагаве сторону. Он не понимал, к чему клонит сестра, или, точнее, был слишком близок к пониманию и именно поэтому сознательно не позволял себе наконец сложить два плюс два. – Ну, а дальше? Вопрос поставил в тупик. – В смысле «дальше»? – После того, как убьёшь его? – А после… будет после, – только и смог выдохнуть Акутагава. С глаз долой, из сердца вон. Это будет правильно. – Знаешь, Рюноске, – негромко произнесла Гин после продолжительного молчания. – если в его смерти ты видишь смысл своего существования, то я тебя не осуждаю. Но на твоём месте я бы проверила. – Проверила – что? – Ты сам всё прекрасно понял. К сожалению. Проблема только в том, что тут банально нечего проверять. Проверка нужна, когда есть вопросы, а вопросов у Акутагавы нет, и это не потому что он матрос, а потому что ответ на них будет один и тот же. Однако уязвлённое самолюбие и ещё какое-то неопределённое, но почему-то очень явственно ощущаемое чувство больно ныли о том, что им очевидно бросили вызов. Так и быть, ладно, он вляпается в это ещё один раз. Но только чтобы доказать Гин, что она неправа.