И еще пара слов о шрамах

Гермиона ненавидела все это. Услужливые лица, лизоблюдские речи, душные залы и неудачно воткнутые в пучок шпильки. Высокие каблуки, приклеенные улыбки, строгие плечи жакета – и змеиный взгляд человека напротив. Соперника. Соперника в борьбе за кресло Министра магии. Были бы ложью слова о том, что в Грейнджер-Уизли не бурлили амбиции. Бурлили, еще как! Министерская гонка оказалась интересным приключением: разработка стратегии, формулировка идей, построение планов – вся работа предвыборного штаба будоражила сознание. Да и сама по себе идея стать Министром Гермиону прельщала – она четверть века на службе, сначала в отделе контроля магических существ с родными домовиками, потом в магическом правопорядке с законами. Она была умна, знала шесть языков, в том числе русалочий (после Турнира Трех Волшебников ей больше не хотелось при случае становиться озерным призом), она знала, как работает Министерство, и искренне верила, что может сделать мир лучше. Но проблема заключалось в том, что мир опять нужно было спасать. Гермиона понимала, что победить в войне один раз и на всю жизнь невозможно. Прошло практически тридцать лет с того самого мая, оппозиция начала вполне открыто поднимать голову. Вновь звучали «вопросы» в сторону маглов и маглорожденных, вновь пытались указать на доминирующее место волшебников. Грейнджер-Уизли закалывала свои каштановые (с проседью регулярно боролась краска) волосы в пучок, накидывала неудобный жакет и втискивала ноги в узкие туфли, собираясь под прицелы колдокамер как на битву. Она уже знала, что будет происходить. И ее тошнило от методов, которыми она собиралась воспользоваться. И когда глядя в глаза своего главного оппонента, Милисенты Булстроуд, весьма похудевшей после школы, Гермиона закатывала рукав, она чувствовала физическую слабость. Но это была вещь, которую необходимо было говорить так, чтобы услышали все. - Грязнокровка. Тишина. С прытко пишущих перьев капали чернила. Мухи прижались к стенам. - Грязнокровка. Это слово, которое вырезала на моей руке Беллатриса Лестрейндж в тысяча девятьсот девяносто восьмом году. Крепко сжатый кулак взметается ввысь. На бледной коже отчетливо проступают кривые белые буквы. - Вы спросите, почему я не вылечила шрамы с помощью магии? Не любой шрам поддается заклятию заживления. Следы не каждого оружия можно убрать бесследно. Темная магия не затягивается. Беллатриса Лестрейндж применяла заклятие Круциатус и резала меня одновременно. Мне было восемнадцать. Пауза. Вдох. - Как я выжила? Не знаю. Но меня подвергли пыткам только за то, что мои родители – маглы. За «грязную кровь», - кавычки на пальцах и горькая усмешка. – Я без ложной скромности могу назвать себя одаренной волшебницей. Лучшей на курсе. Лучшей в своем отделе. Магия – это дар. Способность, которая дается по праву рождения, но не рождения в конкретной семье. Наша главная задача – обеспечить мир и процветание всего магического сообщества, включая сквиббов, домовых эльфов и всех, кто захочет с нами сотрудничать. Волшебники любого происхождения включаются в этот ряд безусловно. Мои три минуты подходят к концу, и с более подробной программой можно ознакомиться в специальных буклетах. Но сегодня, стоя на этой трибуне, я говорю вам: хватит! Довольно! Довольно оглядываться на каноны побежденных. Мы видели это тридцать лет назад. Моей дочери восемнадцать. Дочери глубокоуважаемой Милисенты – тоже. Я не хочу, чтобы вот это, - вновь протянут над головой крепко сжатый кулак, - было их настоящим и будущим. Спасибо. Гермиона ненавидела дебаты. Следом шли вопросы. Потом что-то говорила Булстроуд. Они обе понимали, что на самом деле являлись ширмами. Милисента – потому что одна из немногих, что не запятнала фамилию громкими скандалами во время Второй Магической. Гермиона – потому что хотела бы отсидеться в штабе и вернуться к своим законам, но их программе и их борьбе был нужен харизматичный лидер, лидер с историей (а Гарри с его аллергией на публичность ради этого из своего мракоборческого отдела даже не вылез). И она согласилась взять на себя ответственность за магический мир Британии, но каждый раз, закатывая рукав и выставляя на всеобщее обозрение самые болезненные части своей души, внутренне задавала себе вопрос «зачем?» А ответ не заставлял себя долго ждать. - Мама, ну сколько можно? Девушка с копной непослушных рыжих волос опиралась на дверь своего ярко-красного седана, играя ключами – она только-только сдала на права и чувствовала себя воистину хозяйкой жизни. Высокая, стройная, целеустремленная и счастливая, она торопила задержавшуюся в попытке пожать сотню рук мать, чтобы ехать домой. Роза. Ее Роза. Девочка, не знавшая того же сумасшедшего страха за жизнь. Девочка, готовая своим умом пробивать все потолки и двери. Девочка, перед которой открывалась широкая дорога будущего. Гермиона Грейнджер-Уизли ненавидела показывать свои шрамы даже близким, но демонстрировала их на весь мир, потому что это верила, что делает это ради Розы. Ради Хьюго. Ради их будущего. Ради спокойной старости свекров и родителей. Ради мира, в войне за который они с Роном и Гарри уже однажды победили.