Пирожки

      Приезд Длинного Кита — настоящий праздник. И не только для Дениски — сын верещит, подбрасываемый под самый потолок, а Маринка все боится, что Кит ударит ребенка головой. Представляю, как денискина голова бьет в туго натянутое пластиковое полотно и ржу, как ненормальный.       — Ну все уже, наклюкался, — шипит Маринка, почти вырывая сына из рук Кита. — Иди спать!       Давлюсь смехом, падающим горячим комком в желудок, где уже булькает холодное пиво и плавают кусочки желтохвостика. На самом деле я вовсе не пьян, с трех поллитровых банок-то? Тем более это всего лишь «Гиннес», терпкий, пахучий, черный и непривычный на вкус. Смотрю на подмигивающего мне Кита и не могу сдержать ответной расползающейся улыбки. Блин, и как же я рад его приезду…       — Еще! — требует Дениска, и Кит подбрасывает его еще. — Выше!       Но выше только звезды.       Маринка ворчит, что засиделись, что вставать с утра пораньше и работу никто не отменял. И что пусть я сам себе хозяин, дурной пример заразителен. Зудит, что буду мучиться с утра похмельем, буду злой, как растревоженная, закуклившаяся на зимовку, оса. Словно не понимает, кто в этом виноват.       Отмахиваюсь, бурчу неубедительное — Кит рассказывает что-то Дениске, прижимающего к себе длинношеего желтого жирафика с мягкими коричневыми пупочками рожек. Покачивает на обтянутой голубой джинсой коленке — сам неуловимо похожий на чертового жирафа, с такими же кудряшками лезущей в глаза челки и светло-карими, словно расплавленная полуденным солнцем ириска, глазами.       На самом деле его зовут Марк. Марк Никитин, а Длинным Китом он стал с моей подачи в далеком детстве. Таком далеком, что мне порой страшно туда заглядывать. Прозвище приклеилось тот час же и ему пришлось смириться. Длинный — потому что самый высокий едва ли не во всей школе. А Кит — потому что мог сожрать чуть ли не целый тазик пирожков за раз. Проклятых чертовых пирожков, из-за которых вся моя долбаная жизнь пошла по пизде.       — Влад! — Маринка дергает меня за рукав футболки и делает страшные глаза, указывая на гостя.       Ну еще бы, боится опозориться перед хозяином.       — Отстань, а? — прошу ее, едва сдерживаясь.       Видимо, что-то в голосе проскальзывает — отступает, поджав пухлые губы. Забирает протестующего Дениску у Кита, пытается втолковать разгоряченному сыну очередную истину, понятную только взрослым.       Пока она возится в детской, укладывая его спать, сидим на кухне, которую Маринка гордо называет столовой, и пьем по уже хрен знает какой бутылке пива — Кит привез две коробки, не меньше. Прямой поставкой из самого Лондона. Смешно, конечно, — типаирландское типанастоящее пиво из Англии. Пытаюсь объяснить Киту, почему смеюсь — и ржем оба. Глупо, да. Но смешно.       Пока он вытирает выступившие слезы, разглядываю тайком — ничуть не изменился. Единственный из всех нас, кто законсервировался в прошлом десятилетии — никаких тебе морщин, складок или мешков под глазами. Ничего, что выдавало бы неожиданно стукнувший в темечко тридцатник. Молодой улыбчивый парень из соседнего двора, таскающий из оставленного на подоконнике тазика горячие пирожки.       — Как дела? — спрашивает, отсмеявшись. Словно не знает сам. Или не видит.       — Нормально, — пожимаю плечами.       Пекарня, в которой я кручусь последние пять лет, куплена на его деньги. И записана на его имя — до самого последнего винтика огромного тестомеса, в чашу которого можно запихнуть нас обоих. Я не заговариваю об этом никогда — выручкой могу распоряжаться по своему усмотрению, за все годы Кит не потребовал ни копейки. Маринку это бесит, как и все, что так или иначе относится к Киту. А мне пофиг — я занимаюсь любимым делом, приносящим неплохой доход, который честно делю пополам.       Кит знает, что у него есть еще один из многочисленных счетов в местном банке, но игнорирует его полностью. Но Маринке этот счет не дает спокойно жить — постоянно зудит, что пора брать ипотеку и расширяться. Что ей надоело ездить в Турцию и она хочет на нормальный курорт. И что Дениске нужна английская спецшкола, потому что у ребенка склонность к языкам. Словно все ее прихоти не исполняются по щелчку — дорогая норка, не из растянутых лапок, стоимостью в приличную двушку на окраине. Или ярко-красная божья коровка малолитражного «жука», на фары которого она приклеила отвратительно-пошлые, безвкусные силиконовые ресницы. Сколько ни переведи на карту — ей все мало.       — Нормально, — киваю, пытаясь убедить себя в своих словах.       — Ну и ладно, — Кит тоже кивает, поднимает ладонь, останавливая меня — знает, что начну сейчас старый, надоевший обоим разговор. — Не надо, Слав.       Отвожу взгляд — старое имя, которым меня никто больше не зовет, больно бьет по нервам. До сжимающих невидимую сигарету трясущихся пальцев — как тогда, в подъезде, в сизом дыму приконченной за двадцать минут пачке. До затягивающейся на шее удавки безысходности — и облегчения от того, что кто-то решил твою проблему щелчком пальцев. Кто-то настолько щедрый, что не укладывается в голове.       Всего-то за какие-то гребаные пирожки с капустой.       — Ты надолго? — спрашиваю только чтобы не молчать.       Потому что молчание вытаскивает из темных углов такое, что лучше не вспоминать. То, что я так долго заталкивал на дальние полки пыльных тесных шкафов собственной памяти.       — Как получится, — Кит пожимает плечами, обтянутыми синей футболкой с попсовым принтом Леннона на груди. Неожиданно зевает, прикрывая рот широкой ладонью и почему-то смеется, глядя на меня.       Он всегда так — никогда не знаешь, что творится в его кудрявой рыжей башке. А если тебе кажется, что наконец понял, — то ты ничего не понял и все на самом деле совсем наоборот.       — Хочешь, приду завтра в пекарню? — спрашивает, сползая по диванной спинке и вытягивая длиннющие ноги в желто-цыплячьих, с голубыми котиками, носках. Дениска был в полном восторге, когда увидел.       — Чтобы парализовал всю работу на целый день? — спрашиваю скептически.       Для всего коллектива Кит — такой же праздник, как и для моей семьи. Подарки, мелкие безделушки, примитивные мелочи, которые делают человека в чужих глазах еще слаще, чем на самом деле. На моем фоне — словно добрый дядюшка или недокормленный Санта-Клаус, которому тут же начинают пихать всю выпечку подряд.       — Я могу заехать после работы, — Кит улыбается, чешет живот поверх футболки. — Соскучился по твоим пирожкам. Европейцы совершенно не умеют их готовить.       — Ну да, — кошусь на его губы.       — Вот такие пекут, представь? — Кит поворачивается, подтягивая и подворачивая ногу под себя. Показывает мне раздвинутые пальцы на расстоянии, в которое с трудом бы влез спичечный коробок. — Закинул в рот и не понял, что съел. Вкусно, но не то.       Усмехаюсь. Мои просто так в рот не запихнешь, даже ему приходилось кусать раза три, а то и побольше. Мне тогда возиться некогда было — жрать хотелось, поэтому ляпал, как придется — кривые, косые, с разошедшимися швами из-за жидкого, липучего магазинного теста.       — Ты же знаешь, там все машины делают, — цепляюсь взглядом за широкую полоску кольца на безымянном пальце.       — Знаю, — Кит роняет руку на бедро, заметив мой взгляд, прячет ее за спиной. — Я домашних хочу. Испечешь?       — Попрошу Маринку, чтобы…       — Нет, — перебивает Кит. — Сам сделаешь?       Смотрю на его бедро со врезавшимся в тело джинсовым швом и согласно киваю. Сделаю, пусть и поклялся себе больше никогда не брать теста в руки.       Утром Маринка делает вид, что со мной не разговаривает. Не реагирую — на правах директора никуда не тороплюсь, тяну черный несладкий кофе, пытаясь забить его горечью дикое желание закурить. Но сигарет нет — Кит не оставил ни одной, забрав и начатую пачку, и зажигалку — от греха подальше. Блюдет мое обещание Маринке бросить курить с рождением ребенка. Каждый раз забирает — бесит неимоверно. Но держусь — курить тянет только когда он приезжает, в остальные дни я про сигареты и не вспоминаю.       Ночевать не остался — сказал, что снял номер в гостинице. Звал в гости, но после маринкиного взгляда свел в шутку, оставив на ее щеке сухой дежурный поцелуй. Потому она со мной и не разговаривает, а не из-за того, что спал на диване. Все забыть никак не может — всего лишь слух, про который многие давно уже забыли, а ей все неймется. И хотя я ей рассказал правду — сразу же после свадьбы, сомневается.       Цежу последние капли — сколько ни тяни, а на работу идти надо. Можно, конечно, сказаться больным, позвонить заму и уведомить, что барин гулять изволит. Но тогда Кит примчится — проверять, не заболел ли я всерьез. Киваю на какой-то вопрос Маринки и утыкаюсь взглядом в дно пустой кружки.       Выхожу из квартиры, здороваясь с кем-то из соседей — местные старухи из долгожителей, помнят меня еще сопливым пацаном. Во дворе торопливо проскальзываю взглядом по окнам первого этажа, чувствуя, как на мгновение холодеют пальцы, а сердце начинает судорожно биться в грудную клетку. Почти десять лет прошло, а помню все, как вчера — и липкий нож в левой руке, и взгляд отчима — неверящий и от того удивленный, и капли крови на припыленном мукой тесте — словно рассыпанная мороженая клюква.       Сглатываю и безрезультатно хлопаю себя по карманам.       Удивительно, как я не выдал себя ни взглядом, ни словом — не знаю, не видел, не слышал, дома не ночевал. Кто приходил, кто с кем пил — без понятия, говорю же, ночевал у друга. Обычный друг, со школы. Не вру, честно. Чем докажу?       Автоматически трогаю пальцами шею в том месте, где Кит поставил конкретный такой засос, болючий и настолько постыдный, что от недоуменных взглядов хотелось провалиться как можно глубже. Несмываемая метка — фальшивое алиби, в которое поверили все без исключения. Да особо никто и не копался — отчим со своими дружками достал всех. На похоронах старухи качали головами и шептались, что наконец боженька прибрал и теперь можно пожить спокойно. Заходил пару раз следователь, расспрашивал, осматривался. В прокуратуре подтолкнул мне несколько листков на подпись и со скучающим видом сказал, что могу идти, куда хочу.       Перевожу взгляд на свой балкон и усмехаюсь — говорят, преступника тянет на место преступления. И я не исключение — купил квартиру в соседнем подъезде, чтобы напоминать себе, как далеко могу зайти. Словно торчок, кайфующий только от предвкушения еще не вколотой дозы.       Маринка не знает, но про этот день я действительно не врал — засос Кита и его спокойное, четким речитативом наставление — что говорить и как. Что отвечать, если кому-то захочется узнать подробности — таким же спокойным, немного равнодушным голосом, от которого меня бросало в жар. Подробности, о которых я вовсе не хотел узнавать на самом деле — и не узнал.       В тот раз.       Понимаю, что в таком состоянии машину не поведу — максимум доберусь до выезда со двора. Осматриваюсь, словно из-за ближайшей клумбы ко мне подкатит таксист и услужливо распахнет дверь, и ругаюсь про себя. И на себя. Вины Кита тут нет — он не может быть виноватым в том, что сделал я. Своими руками. Если бы не он — не было бы ничего, всего этого не было бы — ни квартиры на десятом этаже, под самой крышей, над которой только небо. Ни Маринки. Ни Дениски.       Вытаскиваю сотовый и сажусь на одну из качелей, поскрипывающих проржавевшими после недавних дождей цепями. Набираю короткий номер и жду, пока ответит приятный женский голос.       — Блядь!       — Что? — Кит приподнимается, наклоняется надо мной, заглядывает в лицо.       — Тяжелый, — бурчу, отводя взгляд. — Такой тощий и такой тяжелый. Отъелся на чужих пирожках?       — Ничего не тощий, смотри, — он садится, покачиваясь, вертит разлохмаченной головой и неожиданно чихает. — Фу, блин… Странная какая-то травка, словно мокрый веник…       — Нормальная, — растираю затекшую руку и тоже сажусь. — Просто ты отвык.       — Наверное, — Кит смеется, ерзает, пытаясь завести руку за спину. Потом бьет себя по лбу раскрытой ладонью и задирает край футболки до шеи. — Во, смотри, какие кубики.       Кубики, конечно, так себе — мало общего с той мечтой, что Кит закидывал в папку заставок рабочего стола. Но тоже ничего — загорелый живот в светлых волосках расчерчен неглубокими тенями. В вертикальной ямке пупка — серебристая штанга пирсинга. Такие же замечаю и в сосках. Пялюсь так долго, что они начинают подрагивать — Кит смеется.       — Сойдет, — киваю и едва не улетаю головой вперед. Тяну к нему руку: — Дай…       Втягиваю сладкий дым, проглатываю, откашливаясь от комка в горле, возвращаю сигаретку Киту и снова ложусь на спину. Не обращая внимания на вспыхивающий входящим вызовом экран сотового. Серый, Женек и Сашка вызвали такси и поехали домой сразу из ресторана, а мы с Китом решили прогуляться.       Догулялись.       Разглядываю гостиничный потолок — безликий, с дежурной пластиковой люстрой китайского ширпотреба. И злюсь на тупость и скудоумие некоторых людей. Которые даже через столько лет никак не могут смириться с тем, что их сын немного не такой, как все. Даже не спрашиваю, звонил ли Кит родителям — судя по покрасневшим глазам и по тому размаху, с каким он заказал в ресторане спиртное, ничего не изменилось.       То, что для одного праздник, для другого может быть чем-то другим. И хотя я рад каждому его приезду, порой мне хочется, чтобы он не возвращался.       — Как Гленн? — спрашиваю в потолок.       — Хорошо, — Кит приподнимается, задавливает окурок в пепельнице, и возвращается назад, утыкаясь лохматой башкой мне в плечо. — Насколько может быть хорошо в его состоянии.       Хочу сказать слова поддержки, но молчу. Это лишнее. Тема, куда мне не стоит лезть от слова совсем — невидимые границы, которые мы давно установили сами, не сказав ни слова. Да и Кит прекрасно знал, что делал, когда связывался с человеком, годящимся ему в отцы. Причем очень обеспеченным человеком.       Он показывал его фотографии — в огромном особняке, который Кит назвал летним домом в каком-то там графстве. Верхом на лошади — классический джентльмен в строгом костюме и черном котелке. Прямой, словно палка. С Китом у бассейна, раза в два больше моей квартиры. С длинными, до локтей, резиновыми перчатками и голыми ветками розовых кустов в большой плетеной корзине — типа садовод. Мужчина, женатый на мужчине, с широкой полоской обручального кольца на безымянном пальце.       Непонятная и чуждая мне жизнь, которую показывают в так любимых Маринкой бесконечных сериалах. Это тебе не жалкие корявые пирожки с перекисшей вымоченной капустой, поставленные остывать на подоконник.       Вместо тупых вопросов зарываюсь пальцами в рыжие кольца, осторожно дергаю, тру горячую кожу.       — Что?       — Ничего, — выпускаю влажные от пота пряди — Кит собирает их в симпатичный такой хвост. И при этом совсем не выглядит девчонкой. — Нет рогов.       — Каких рогов? — он хмыкает и садится, щупает свой лоб и вопросительно поднимает брови.       Хочу сказать про подаренного им жирафика, но не могу сформулировать скачущие мысли и просто машу рукой.       — Когда у тебя самолет? — спрашиваю, только чтобы не молчать и не всматриваться в мечущиеся по потолку отблески поставленного на беззвучный режим сотового.       — Как обычно, — Кит пожимает плечами.       Это значит, что до шести вечера завтрашнего дня, если ничего не случится и рейс не отменят. В нашей дыре аэропорта отродясь не водилось, поэтому Киту придется добираться до области, и он уже заказал такси — все быстрее чем на вонючем рейсовом автобусе. А мне нужно будет зайти в супермаркет и купить теста — квашеной капусты в холодильнике стоит целая банка, привезенная тестем.       — Может, пожрем? — вопрос, знакомый всем торчкам на планете и всегда вызывающий безудержное веселье. Но нам почему-то веселиться совсем не хочется. — Да я поеду, пока сотовый не взорвался.       — Может, останешься? — Кит отворачивается, спуская на пол босые ноги.       Вопрос, на который всегда слышит одинаковый ответ.       Смотрю на напряженную, по-английски прямую спину и отрицательно качаю головой.       — Не могу.       Потому что Дениска.       Даже не едкий, ядовитый ночной шепот, выпытывающий несуществующие подробности, и не отсвечивающая тусклым серебром полоска металла, а проклятый, мать его, жирафик, прижимаемый к груди.       — Тогда пожрем.       Работа таксиста — самая неблагодарная на свете.       Какие только клиенты не попадаются, особенно среди ночи. Некоторых приходится успокаивать — местные возят под сиденьем залитые свинцом биты с укороченными ручками. Так, на всякий случай, вроде приветов из далеких девяностых.       Но бывают и водители, которых самих грех не придушить — мой, правда, попался молчаливый. Дядька пенсионного возраста, спокойный, как удав, с темными от табака мозолистыми пальцами. Дождался, пока я вывалюсь из круглосуточного с раздутым пакетом — помимо теста предусмотрительно закупаюсь творожками для Дениски, вспомнив, что почти закончились, и пивом для себя. Сдержанно поблагодарил за оставленную на чай сдачу и бесшумно выкатился со двора, мигнув напоследок фарами.       В лифте долго пялюсь на серую табличку с расковыренными гнездами кнопок, долго жму десятку, пока не срабатывает механизм. Сглатываю от привычного ощущения падения в желудке во время начала движения и остановки — любимое в детстве развлечение. Опять стою перед обитой черной искусственной кожей дверью, не в силах нажать на звонок. Но заставляю себя через силу — желтый жирафик с кудряшками каштановой гривки не дает развернуться.       Маринка распахивает дверь почти моментально — словно стояла и ждала, пока уберу палец от белой кнопки. Молчит, покусывая губы, считывает взглядом невысказанное почище любого сканера. Уходит так же молча, осторожно прикрывая дверь в детскую, в который виден тусклый свет ночника. А я топаю на кухню и сгружаю покупки в холодильник.       Переваливаю тесто в пластиковый тазик и накрываю полотенцем — на нижней полке будет в самый раз. Едва не роняю тяжелую и скользкую банку с капустой — точно просплю до обеда, поэтому закрываю дверь на кухню и стараюсь не греметь посудой.       В приоткрытое окно тянет ночной прохладой — втягиваю свежий воздух, пытаясь избавиться от запаха тушенины, но он, кажется, впитался во все вокруг — в дорогой кухонный гарнитур, в плотные занавески на окнах, в цветастые полотенца, развешенные по крючками. Прижимаюсь лбом к заледеневшему стеклу, за которым мерцают далекие звезды, и крепко зажмуриваюсь в надежде, что когда открою глаза — ничего не изменится. Не скрутятся ободранными слоями старые, покрытые жирными пятнами, обои, а вместо массивного стола с каменной столешницей не затрясется колченогий и скрипучий, из которого сыпется труха и перхоть столярного клея.       — Ты спать собираешься? — тихий маринкин голос вырывает из затягивающего кошмара, в который заталкиваю себя сам.       — Да, сейчас, — передергиваюсь от просочившегося вдоль спины холода.       Сейчас бы принять горячий душ, почти кипяток, погреться в клубах пара, опираясь спиной на прохладный на контрасте кафель. Но шевелиться не хочется — хочется спать. Поэтому закрываю окно, предусмотрительно убирая тушеную капусту в холодильник, и топаю в зал, игнорируя вопросительный взгляд жены. Подозреваю, что мне это припомнят, и не позже, чем этим же утром, но ругаться при спящем сыне тоже не хочется.       — Спокойно ночи, — бормочу ей в спину, и закутываюсь в теплый плед.       Кит горячий и тяжелый, и лежа кажется еще выше, чем обычно. Длинные руки и ноги — на вид тонкие, но на самом деле очень сильные и цепкие. Как и ловкие пальцы с овальными, коротко стриженными ногтями, которые умудряются расцарапать мне спину. Шиплю от боли — словно мелкие порезы, саднящие от соляного раствора.       — Что? — Кит тут же останавливается, нависает, заглядывая мне в лицо.       — Ничего, — отворачиваюсь, сгорая от стыда, но он жестко зажимает мне подбородок, поворачивая к себе. — Все нормально.       — Извини, — его напряженный взгляд смягчается, становится вязким, как размякшие в вазочке ириски, прилипающие к обертке и пачкающие пальцы. И я чувствую себя тонущей в нем пчелой, сунувшейся на сладкий запах.       Отросшие волосы падают, закрывая глаза, и я неловко вытягиваю руку, пытаясь их убрать. Да, мне очень стыдно, но хочу видеть все, что происходит на его лице, как оставляет следы каждое движение — в изломе бровей, или дернувшемся уголке рта. Ему все привычно, а я задыхаюсь от стыда и злости на самого себя. От стыда за то, что поддался собственному любопытству, и от злости, что за все надо платить. А расплатиться с ним не смогу никогда — ни деньгами, ни чем-то еще.       — Только не молчи, — Кит бодает меня в плечо головой. — Не надо делать то, чего не хочешь, я никогда не стану заставлять тебя силой…       Он мог бы меня и не спрашивать. Потребовать всего, что только захочет — и я бы сделал. Трусливо и дрожа от страха за собственную драную шкуру. Но он спросил, спасая меня в очередной раз, протягивая руку и позволяя снова быть слабым.       — Я хочу, — прерываю его слишком быстро. — Хочу. Правда.       Выкрикиваю в покрывшееся рябью лицо, словно в водную гладь бросили камень, и просыпаюсь со звоном в ушах от этого выкрика.       Утренний кофе, душ, бритье, звонок заму с раздачей очередных ценных указаний — тот давно привык к моим взбрыкам и знает, что ненадолго. Поглядывая на собственное отражение в металлическом боку холодильника, чувствую себя многоруким Шивой. Маринки уже нет, как нет и Дениски — наверняка повезла его в садик сама, хотя это моя привилегия.       Чувствую слабую благодарность — за руль мне сейчас точно нельзя, тем более с ребенком. И хотя голова не болит, тело кажется резиновым и бескостным. Даже кофе не помогает — густая лужица давит, вызывая желание свернуться клубком на диване, подтянув ноги к животу.       Болтаюсь по квартире, пока не вспоминаю о данном обещании. И хотя к шести часам долбаные пироги остынут стопроцентно, плетусь на кухню. И почему Кит так их любит? Его муж точно бы нос воротил, только от одного запаха. Не графская еда, однозначно — никаких омаров или устриц, политых лимонным соком. Всего лишь кривой кусок теста с самой простой начинкой, которую может найти в своем доме любая домохозяйка. И любимая закусь местных алконавтов, особенно политая растительным маслом и заправленная давленным чесноком. Ужасное сочетание, но когда от голода звенит в ушах — сожрешь всырую за милую душу и без всякого хлеба.       Звонок сотового застает врасплох — едва не обжигаюсь брызнувшим маслом от плюхнувшегося в сковороду пирога. Вылавливаю беглеца, матерясь, и только потом включаю громкую связь.       — Слав? — голос Кита так напряжен, что чувствую, как внутри холодеет. — Ты занят?       — Немного, пироги пеку по твоему заказу. А что?       — Можешь приехать? — Кит замолкает — слышу звук глухого удара, словно он уронил что-то тяжелое. — Мне только что позвонили.       — Могу, — киваю, словно он может меня видеть.       — Ему стало хуже еще ночью, — Кит хмурится и смотрит прямо перед собой — враз став тридцатилетним, как и положено. — А мне позвонили только сейчас, из-за разницы в часовых поясах. Долбоебы, блядь, не хотели беспокоить!       Не отвечаю, только держу его за руку — холодную и тяжелую, словно высеченную из куска мрамора.       Интересно, я выключил плиту, или нет?       — У тебя загранник с собой? — вопрос заставляет вздрогнуть и посмотреть на него.       — Нет, конечно.       — Блядь, — Кит кусает губы и тихо матерится. — Все равно без визы не пустят…       — Зачем мне виза? — спрашиваю и получаю в ответ многозначительный взгляд.       Он что, хочет, чтобы я с ним…       — Я один не справлюсь, — говорит Кит так тихо, что едва его слышу.       — Не говори глупостей, — толкаю его плечом. — Ты справишься. В тот раз мы же справились, верно?       Мы.       — Блядская страна, — шипит Кит. — Блядские бюрократы.       Не понимаю, о чем он. Но и помочь не могу ничем — только сидеть рядом и держать за руку. Толку от меня, как и десять лет назад, никакого.       — Обещай, что приедешь, как только получишь документы.       Киваю, не вслушиваться в слова, — чувствую едва слышимый пульс на его запястье и придавливаю его пальцами, чтобы снова не потерять.       — Влад! — ненавистное имя отрезвляет.       — Обещаю.       Пообещаю все, что только захочет, лишь бы не чувствовать ледышку вместо горячего живого тела.       Влетаем в город, словно в каком-то тупом детективном триллере — объездной до аэропорта нет, поэтому пересчитываем все светофоры на перекрестках, мерзко подмигивающих красным. Бежим к терминалу — я позади, Кит — словно разрезающий волну ледокол.       Вздрагиваю на каждый звук, пока он торчит у касс, отчаянно жестикулируя. И только сейчас понимаю, что вместо чемодана на колесиках у него только небольшая сумка-планшет. Тщетно пытаюсь вспомнить — клали ли мы его в багажник такси, но в голове гулко, словно в пустой комнате.       — Ну все, — Кит подбегает торопливо — возле зоны посадки девушка в форме аэрофлота призывно машет ему рукой. — Успел взять с пересадкой в Цюрихе, прямой рейс только вечером. Не люблю транзит, но все равно быстрей часа на три…       Хочу сказать, что богатые старики в коме могут находиться годами, заботливо поддерживаемые медицинскими службами и чекам ближайших родственников на обеспечении. Но молчу — Киту не до моих дурацких шуток.       — Все, давай, — он торопливо обнимает меня, хлопает по спине. — Позвоню, как все… В любом случае, позвоню. Хорошо?       — Хорошо, — киваю.       Блядь, так я выключил плиту, или нет?       Смотрю на его ноги в белоснежных кроссовках, ступившие на темно-синюю дорожку, и понимаю, что я — полный придурок.       — Марк! Стой!       Бросаюсь следом, готовый прорваться с боем в зону посадки, но он останавливается и ждет. Не обращаю внимания на возмущенную девушку и тяну Кита к себе за рукав ветровки.       — Блин, я же забыл…       — Что ты забыл? — он поднимает брови — настолько привычный жест, что ощущение собственного кретинизма только усиливается.       — Пироги твои! — обхватываю его одной рукой за шею, заставляя наклониться, шепчу прямо в горячее ухо через выбившуюся из хвоста прядь: — Твои долбаные пирожки с капустой забыл, сгорели, наверное… Ты же хотел…       — Слав, потом, ладно? Напечешь еще, мне надо, Слав…       Киваю, потому что спазм перехватил горло и готов расплакаться, как сопливая девчонка. Тыкаюсь губами в ухо, спускаюсь ниже и с силой прижимаюсь к тонкой коже.       — Блядь, — Кит шипит, а я отодвигаюсь, удовлетворенно рассматривая оставленный мною засос. — Больно же!       — Ничего, до свадьбы заживет, — ухмыляюсь.       Цепляю пальцами его за подбородок и поворачиваю к себе, целуя уже в губы, и насрать на случайных зрителей.       — А вообще, я не только с капустой могу. Если что.