Тепло янтаря и сливочный огонь

***

***

       Когда у Вас отбирают последнюю надежду, что станете делать? Просто сдадитесь на милость победителю или продолжите бороться? Мою сестру арестовали за то, чего она никогда бы в жизни не сделала. Я остался один, совершенно бесполезный на этом свете без нее. Что я мог сделать? Мейбл была своеобразным мостом между мной и окружающими людьми: вечно веселая и дружелюбная притягивала всех, кого только можно. А я дополнял ее приветливость своим умом и начитанностью. Был ее здравомыслящей тенью.        Однако сдаваться мне не хотелось… Я был неспокойным и упрямым ребенком когда-то, но таким, кажется, остался на всю жизнь. Мое неумение общаться и сходится с незнакомыми и даже достаточно знакомыми людьми родилось из вспыльчивости и чрезмерной замкнутости. Всегда моя сестра была на высоте, а меня считали лишь дополнением к этой великолепной картине. Так я стал неуверенным, а потом и вовсе изолировал себя ото всех, исключая Мейбл и родителей.        Мне неприятно вспоминать это. Но сейчас все изменилось, потому что веселая приветливость и оптимизм сестры никак не могут помочь нам в поисках дядюшки. И я втайне этому радовался. Радовался, что смог пригодиться в этом деле. Радовался, что оказался полезным. Радовался, что ко мне прислушивались люди и говорили, что я прав. Но даже мысль об этом грызла душу. Как я могу так поступать с родной сестрой, если Мейбл, не жалея времени и сил, старается мне помочь? А я, как последний подонок и эгоист, так поступаю? Но рассказать ей всю правду у меня никак не выходило…        В тот день все равно пришлось идти на службу. Прихожане были недовольны или так выражали свою заботу, — не знаю. Главное то, что на исповедь подошли только от силы четыре человека, а парень-свечник разрешил мне переночевать у него на время удивительного «ремонта».        После случившегося я не просто боялся войти в Хижину. Меня пугала и доводила до дрожи только одна мысль, одно воспоминание, что там все время кто-то был, а теперь ждет, когда я вернусь, чтобы закончить начатое. Но у Энди был и матрас, и подушка, и даже теплое одеяло. От этого отказаться я не смог.        Единственное напрягало висевшие напротив моего матраса зеркало в резной рамке, изображавшей животных, зверей, различных цветов, каких-то букв иностранного языка. Все время, проходя мимо, мне казалось, что за мной из глубин стекла следит какая-то злая сущность. Почему злая? Потому что в Гравити Фолз ничего хорошего не найдешь. Разве что исключительно вкусную еду и теплую постель, не больше. — Наконец-то прошли уже эти чёртовы сутки… — с ноткой злости протянул я, потягиваясь на прохладном полу. У Энди практически не было мебели, не считая старой кухни, где все шкафы и полки давно срослись со стеной, книжного шкафа с книгами, полными старинных иероглифов на латинском языке, и стола с двумя табуретками.        Я приподнялся, скидывая одеяло и вставая. Что-то дернулось справа от меня. Я тихо вскрикнул, отпрыгивая в сторону… Это я… я просто дернул рукой.        Все, Диппер, переходим в разряд «параноиков»!.. Доигрался…        Заглядывая в зеркало, я увидел свои синяки под глазами и тяжело вздохнул. За все это время я, наверное, даже не вспомню, когда последний раз спал нормально, не просыпаясь ночью от очередного кошмара в четыре утра. — Что же мне делать? — рукой чувствовал, как пульсировала кровь в висках после вчерашней беготни и, наверное, перемены погоды. Она, кстати, стала часто меняться этой весной.        Всего-навсего не сидеть со сложенными руками. Пойти что ли покопаться в больнице? Но там, наверное, детектив и куча полиции. С Мейбл я никак не встречусь: родственников пускают только после месяца тюрьмы. А ждать целый месяц я не смогу!..        Какого черта, Диппер?! Ты будешь продолжать бездействовать? Не ты ли это хотел всем доказать, что и без своей сестры годен хоть на что-то? Что тоже можешь справляться с проблемами? Или пыл и уверенность давно рассыпались на осколки разочарования? — «Отчаяние бывает лишь тогда, когда есть ожидание»,— произнес чей-то спокойный хрипловатый голос. Я обернулся и увидел Энди, который смотрел в зеркало. Хотя скорее, смотрел сквозь него, о чем-то напряженно думая. — Столько грешных мыслей посещает Вашу голову, пастор. Слова, произнесенные мной, да простит мне, Господь, вся моя прегрешения. Не в суд мне будет этот совет… — он молился с открытыми глазами, не отрывая взгляда от этого зеркала.        Грудь вся сжималась от странного чувства страха и недоверия. Мне не нравилось поведение парня, но все равно продолжил молчать и слушать, что же он скажет еще. Энди был хорошим человеком и прекрасным работником. Но в последние две недели после смерти его бабушки или тетки, я не спрашивал, он стал очень странно себя вести. Часто болел и выпадал из реальности, пел на латинском — или то был французский. Энди начал бояться всех вещей со спиралями. Кричал, что они скоро съедят его, заберут его душу. Но после перестал, когда ему пригрозили обыском и тюрьмой. — Энди… — позвал я тихо, но в полупустой квартире голос отдался на несколько тонов выше. Он разглядывал свое лицо в зеркале, но вдруг резко отвернулся и отскочил от него с ужасом в глазах. Заметив меня, стоящего рядом Энди посерьезнел, схватил мои вещи, кинул в меня, с громким шепотом выталкивая за двери. — Уходите, мистер Сайнс. Уезжайте отсюда. Сегодня же соберите все Ваши вещи и уходите… Уезжайте. И НИКОГДА не возвращайтесь сюда. Ради нашего Господа, прошу Вас, — захлопнув передо мной двери квартиры, он оставил меня на холодной лестничной площадке.        Я тяжело вздохнул: мне такое говорили не в первый раз. Сейчас без пяти десять утра, значит служба еще не закончилась. Я оделся, запихнул оставшиеся вещи в сумку, и, закинув ее через плечо, пошел к храму. Энди, конечно, напугал меня этой резкой сменой настроения, но, может быть, он прав? Хотя что-то мне кажется, что и здесь замешана грязная загадка, которых полно в этом городишке. Каждый из жителей скрывает свою тайну: место настоящего жительства, имя и происхождение, работу… И мы с Мейбл не исключение. Оба обманываем всех, кто мы такие. Неужели, Гравити Фолз этим живет?        Я должен это исправить…

***

       В храме было как всегда тихо и спокойно. Даже если вокруг начнется ураган, цунами или что-нибудь такое же разрушающее — здесь все равно будет царить умиротворение. Тепло и сладковатый запах ладана погружал меня в океан безмятежного счастья, заставляя забыть о том, что произошло получасом ранее. В исповедальне было тихо, стояло только пару человек, которые, завидев пастыря в рясе, поклонились и продолжили молиться, воздев свои глаза на иконы Святых людей.        Я приоткрыл деревянную дверцу, зашел, так же аккуратно ее закрывая. С другой стороны уже сидела старенькая бабушка и била поклоны. Я позвал ее, но она почему-то вышла из исповедальни. Это показалось мне странным, но зацикливаться на этом мой уставший мозг отказался.        Вошел следующий человек. Это была женщина. Она рассказала мне о своих грешных детях, муже, но молилась, говоря, что очень их любит и кормит, но они постоянно злятся на нее, чтобы она не делала. Я посоветовал ей поговорить с ними и объясниться. Она поблагодарила меня и вышла.        Следующей вошла девушка: я узнал по шуршанию платка и платья. Она долго сидела и чего-то ждала, что мне пришлось начать первым. — Извините, Вы будете что-нибудь говорить. — я сказал, наверное, самое глупое, что пришло в голову, но это сработало: девушка заговорила. — Я пришла раскаяться в самом ужасном грехе, на которое способна. — мое сердце упало в пятки. Этот голос я узнаю среди тысячи… нет!.. Среди миллионов людей… — В чем же… Вы хотите покаяться Господу? — я говорил низким и хриплым от неожиданного удивления, накрывшего меня с головой, только с мыслью о том, что мои догадки окажутся правдой.        В ответ тишина… Рядом с кабинкой прошагал человек и, по моему мнению, остановился возле поминального стола. Послышался шорох, дверца открылась и я увидел лицо моей сестры.        Я долго приходил в себя, бормотал что-то, не веря своим глазам. А она вся бледная, такая измученная в этом черном, отдающем синевой платке, которое плавными линиями огибало ее кругловатое лицо. Снисходительная улыбка играла на губах, придавая ее внешности немного зрелости. Наверное, в глазах человека, в первый раз взглянувшего на нее, она выглядела опытной женщиной, которая пережила много лет и прошла через множество проблем.        Она волновалась, видимо, боялась, что другие поймут то, что хотелось ей сказать. Когда я пришел в себя, первым делом спросил: — Все в порядке? — мой голос все еще был сильно хриплым и еле звучал.        Мейбл утвердительно кивнула и еще больше улыбнулась, а потом сказала: — Пастор, у меня столько грехов… Я даже не знаю, сможет ли Господь меня… — сестра улыбалась — глаза были полны слез. Она мотнула головой, — простит ли Он меня?.. — Конечно, — я кивнул, протягивая руку, которую она прижала к груди, продолжая говорить. — Я хотела сказать только ему, сможет ли он прийти навестить меня в «белый дом», когда… — я хотел было спросить, что она имела ввиду, на сестра приложила указательный палец к губам и продолжила, — меня заберут на небеса, где много железных решеток, ужасный холод и сырость. Но я это заслужила, — она помолчала, прислушиваясь к звукам за исповедальней, но не услышав ничего подозрительного, вынула из кармана платья листок, сложенный вчетверо, и протянула мне со словами, — Спасибо большое, пастор, до встречи.        Мейбл закрыла решеточку и, встав со скамьи, вышла, шурша платьем. Больше никого не было. Чьи-то шаги приблизились к исповедальне, потом, постояв немного, ушли в сторону прилавка со свечками. Быть здесь еще дольше мне не хотелось — я собрался и вышел из здания, оставляя храм с парочкой человек, не считая церковнослужителей и клирошан.        Погода встретила меня ярким солнцем и зеленоватой травой. Так тепло уже давно не было — я невольно улыбнулся. Как же давно я просто так не радовался мелочам..! Настало это время! Я должен разгадать эти грязные загадки и очистить город от всякой подлости и низости. Моя жизнь еще не закончилась, а только начинается. «Диппер, ты молодец!» Когда в последний раз я говорил себе этих слов? Лазурное, постепенно ускользавшее к горизонту бледно-голубое, небо было покрыто белыми, где-то немножко сероватыми, рваными пушистыми облаками, клочками и пучками так называемой «небесной ваты».        Природа возрождалась…! Просыпалась после долгого зимнего сна, когда она укутывалась в теплые снежные шубки и теплые одеяла, поворачивалась на бок и засыпала, позволяя людям отдохнуть от вечнозеленой травы, ароматов прекрасных цветов и теплоты яркого солнца, которое изредка, нарушая запрет, старалось расплавить, растопить серебристые покровы зимы. Она оживала, сладко зевая и потягиваясь. Готовила праздник веселого лета для всех живых существ, как добрая любящая мать дарит ребенку разные подарки на его день рожденья.        Я ощущал свою ценность, полезность для всех. Теперь на моих плечах лежит забота о Хижине с … Мне стало жутко. Зная, что человек не может издавать такие звуки, я понимал о необходимости решить эту задачу. За всю свою жизнь я их решил не мало. Я был первым учеником в классе по математике, физике и химии. Значит, решить это не составит труда.        Я вскрикнул, когда какой-то человек случайно задел меня пакетом, который в мгновение ока упал на землю, раскрывая личность половины содержимого, высыпавшегося на землю. Кассеты… Старые, поцарапанные, некоторые новые теперь оказались на асфальте. — О, извините, пожалуйста! — девушка присела и стала собирать свое «имущество». Я присел на корточки с извинениями, помогая ей. Под большими полями шляпы ничего не было видно — только улыбка, насмешливая и чуть милая.        На мгновение мне показалось, что ее я уже где-то встречал и даже слышал этот голос. Но лишь на мгновение… Она поднялась с полным пакетом, отказываясь от моей помощи, поблагодарила и пошла дальше по улице. Я стоял и смотрел ей вслед, пока она не исчезла за поворотом восемьдесят второй авеню. Потом я пошел дальше, стараясь получше смотреть на дорогу, чтобы больше не произошло таких недоразумений.        Через пропахший весной лес я пошел к Хижине. Тропинку, довольно узкую и постоянно терявшуюся среди веток, покрытых первыми листиками и почками, я знал наизусть. Адреналин гонял кровь по венам; от быстрой ходьбы становилось жарко, что мне пришлось расстегнуть куртку. Страха, как такового, уже не было. Присутствовала только напрасная решительность, которая с появлением первых окон дома растворится в воздухе, насквозь пропитанном запахом хвои и… сливок. Словно ее и не было.        Я резко остановился перед поляной, совсем небольшой, чтобы таковой называться, на которой лежало бревно, обветшавшее от дождей и снега, небольшого пышного куста, между веток которого я узнавал с мерой приближения моих шагов статую из Дневника. Мне пришлось раздвигать острые ветки, которые царапали кожу рук, даже парочку сломать, что полностью убедиться, что был изначально прав, что или кто это. — Какая любопытная Сосенка, — протянул кто-то своим тягучим голосом, от которого я, словно по привычке, отскакивал в сторону и пугался, но не в этот раз, потому что моя нога застряла между корней. — О, я просто восхищен Вашей сообразительностью! — эта фраза прозвучала довольно двусмысленно с его стороны, потому что он беззастенчиво оглядывал меня, наклонившегося немного вниз, чтобы поддержать ветки. — Черт, опять ты? — прошипел я, пытаясь вылезти из этих своеобразных джунглей. — Совершенно верно, пастор, совершенно верно. — Он в мгновение ока растворился в воздухе, оставляя следы в виде незабываемого запаха. Я уж было облегченно вздохнул, но кто-то подставил палку между корней и дернул. Моя нога заныла от боли; я, не удержав равновесие, полетел назад с криком. — Ай! Больно же, — но парень лишь саркастично улыбнулся, а в глазах, которые часто меня поражали своим сочетанием оттенков, блеснула искорка насмешки. Мне захотелось ударить его так, чтобы кровь брызнула на все: деревья, траву, едва пробившуюся из-под нерастаявшего снега, землю, а он молил о прощении на коленях. Но я сдержался, потому что каким-то шестым чувством чувствовал его превосходство над собой. Это меня не пугало. Пугало то, что мне это нравилось…        Я быстро отогнал эти ужасные неправильные мысли, мотнув головой, из-за чего на лоб упала пара прядей, и встал. Мне стало неприятно и как-то страшно, когда мои глаза встретились с этими искорками непонимания, насмешки и радости, если ее можно назвать таковой. Но, собравшись с духом, я развернулся и пошел искать тропинку. Но вдруг резко ударившись обо что-то твердое я упал. В глазах потемнело от сильного удара, а когда я пришел в себя, то сильно удивился, поняв, что мы не в лесу, а в каком-то особняке.        Длинный коридор с бледно-зелеными и изумрудными стенами, шахматным полом чем-то напоминал мне дома страшилок, когда в любой из комнат можно встретить призрака или душу умершего человека, бродящую в виде гниющего тела. Но это было не то… Это было хуже.        Здесь я слышал его голос, ощущал его присутствие, запах… Меня преследовали мои мысли… Я просто бежал, стучал в разные двери, надеясь найти в них выход и такое желанное спасение. Но вскоре ноги подкосились, и я упал на холодный пол, крича, чтобы этот ублюдок оставил меня в покое.        Неужели, ты, Диппер, готов предать свою сестру, только потому что она лучше тебя? Ну, ты молодец! Ничего не скажешь!. А как же это ты не вспомнил тот случай с фотографиями в средней школе? Разве Мейбл тогда помогла тебе? Ну, как же! Она ведь свята в твоих глазах! А может между вами не просто братские отношения? Может быть, она тебе нравится… Как девушка… Это более правильный ответ. Не правда ли, Диппер? — НЕТ! НЕТ! НЕПРАВДА! — закричал я, уже не сдерживая слезы. Но эти мысли продолжали атаковать меня, не желая останавливаться на достигнутом.        Да! Да! Да, Диппер! Это такая вот жестокая правда, от которой ты пытаешься сбежать. Но теперь не получится! Ты пытаешься думать, что не являешься тенью своей сестры. Думаешь, что теперь твоя очередь выйти на сцену и сыграть свою роль достойно? О, нет, Диппер! Ты сильно ошибаешься! Ты всегда будешь лишь дополнением к этой превосходной картине! А разве, Диппер, ты не специально забыл, как испортил Мейбл ее день рожденье? Конечно, специально! А вот твоя сестра, увы, до сих пор расстроена, хоть и прошло уже пять лет. — НЕПРАВДА! Она простила меня, я это знаю. Она сказала мне, — мысли выползали из самых отдаленных и темных уголков моего мозга, словно змеи из своих нор, и жалили так больно, что сердце от отчаяния готово было разорваться на мелкие кусочки. Какой-то далекой частью сознания я понял теперь, что ведет людей на самоубийство. — Ковш? — чей-то тягучий голос прозвучал рядом, совсем над ухом, перекрывая всю тонну голосов, мучивших меня. — Это интересно. — Пожалуйста… прекратите это… Я Вас прошу… пожалуйста…- простонал я, не имея сил, как-то сопротивляться происходящему. — Ну, да. Пожалуй на сегодня хватит. — я услышал шуршание: парень поднялся; потом глухой стук трости в ритме с каблуками, удаляющимися от меня. Дернувшись в сторону, я повернул ноющую голову и последнее, что я увидел, была стройная фигура парня в желтом пиджаке…