Obscenity

Дверь громко хлопает за моей спиной, отрезая нас от лестничной площадки и всего мира. Моя спина тут же к этой самой двери прижата, а Хосок ни на долю секунды не оставляет моих губ, продолжая усыпать их несдержанными поцелуями. Поцелуями, слаще и жарче которых не отыскать ни в одной вселенной. Пальцы сильно путаются в его волосах, пока язык пытается пробраться в рот парня и исследовать там каждый уголок, чтобы застонать, когда его язык поймает мой в сладостный плен и своими умелыми пытками заставит все тело дрожать от нетерпения большего. Пальто Чона отправлено на пол, за ним летит шарф, до этого греющий шею брюнета, и туда же отправляется моя куртка, а поцелуй все не прекращается, и это еще больше сводит с ума, прикосновения Хосока к моему телу сводят с ума, ведь я так долго по ним скучала… Изголодалась по ним. Кое-как удается избавиться от одного ботинка, с другим получается больше мороки, Хосок же со своей обувью справляется намного быстрее и тянет меня вглубь квартиры, а я спотыкаюсь о нашу разбросанную обувь и практически падаю на пол, но вместо твердой поверхности пола попадаю в руки любимого. Он вовсе не против меня поймать, но нам приходится разорвать такой сладкий и такой долгожданный поцелуй, а заодно получить возможность отдышаться, чтобы не задохнуться от чувств раньше времени. — Черт, — выругалась я, отступая, и ударилась о комод, стоящий у стены, тут же зашипев от боли. В крохотной прихожей совсем ничего не видно, вокруг нас лишь непроглядная темень и ни малейшего лучика света. — Разве у нас не было датчика движения? — недоумевает Хосок, глядя на потолок, оттуда должен был разлиться прямо на нас теплый свет лампы, включающейся по быстрым и точным приказам датчика, срабатывающего при движениях, но на него оттуда смотрит только темнота. — Наверное, лампочка перегорела… Черт бы ее побрал, эту лампочку! — Аккуратно, — заботливо просит парень, а когда я снова спотыкаюсь, крепко держа его за руку, хмыкает и легким движением подхватывает на руки, осуждающе вздыхая. — Ты же проводишь здесь больше времени, чем я, разве не должна интуитивно знать, что и где стоит? Такая неуклюжая. Как часто падаешь в мое отсутствие? — В твое отсутствие я не падаю, потому что никто мне не кружит голову страстными поцелуями, — спешу оправдаться я, крепче обвивая шею парня руками и прикусывая губу в улыбке, когда он включает локтем пристеночный свет в нашей спальне и толкает ногой дверь, входя внутрь так и держа меня на руках. — Правда? — хмыкает он, а ладони мои уже заставляют его лицо повернуться в сторону, чтобы уста смогли поцеловать любимые губы. — Правда, — глядя на парня с любовью, шепчу я и глажу самое красивое лицо мягкими прикосновениями ладоней. — Можешь меня поставить. — Вдруг снова упадешь? — интересуется он, вскинув вверх густые брови. — Если мои поцелуи так кружат твою голову, мне нужно быть осторожным, не думаешь? — Тогда тебе придется меня поймать, если не хочешь, чтобы я ушиблась. Или не целовать вовсе. — Какой глупый вариант, его мы точно вычеркиваем, — прыскает Хосок и целует, мягко так, трепетно, целует ласково, стоя посреди нашей спальни и не отпуская на пол, а отстранившись и соединив наши лбы, произносит, — Я предпочту всю жизнь носить тебя на руках. Этот вариант мне безумно нравится больше других возможных, и уж тем более больше того, где я навечно буду лишена поцелуев своего парня. Сердце радуется от такого предложения, хотя знает, что ему никогда не сбыться. — Тогда, тебе придется не уезжать. Я вздыхаю печально, задевая взглядом еще не распакованный чемодан, что стоит у стены этой самой комнаты. Еще не прошло даже шести часов с тех пор, как Хосок вернулся домой, а я уже боюсь вновь увидеть, как он собирает этот самый чемодан и покидает квартиру, украсив своим ласковым поцелуем мои губы, говорит не скучать, хотя знает, что это невозможно, обещает совсем скоро вернуться… А это скоро не понятно насколько затянется. Каждый раз по разному бывает, и бывает часто, а я вопреки всему к этому до сих пор не привыкла. — Ты знаешь, я и сам не люблю уезжать, но это работа… — тянет он печально, словно извиняясь, а я ему ласково улыбаюсь, вновь гладя щеку, и взглядом пытаюсь заставить его понять, что он не виноват совсем и все в порядке. Это просто часть нашей жизни… здесь мы ничего, к сожалению, не можем поделать. — Мне обещали, что следующие несколько месяцев я буду дома. — Ты шутишь?! — Я хотел сказать за ужином, но… — начал парень, но я не дала ему договорить, впиваясь в его губы радостным поцелуем. — Это самая лучшая новость, ты должен был сказать сразу! — воскликнула я, отстранившись. — Не могу поверить, что ты так долго молчал! Он должен был не на ужине это сказать, а с порога! В аэропорту должен был сказать, вместо «привет» или «я скучал». Я слишком эмоционально восприняла эту новость, так что не удивительно, что Хосок принял решение все-таки поставить меня на ноги. Впрочем, я тут же бросилась ему на шею с объятиями, крепко-крепко прижимаясь к телу парня. — Если бы я знал, что тебя так просто сделать счастливой… — улыбнулся Чон. — Меня делает счастливой все, что связанно с тобой, — заявила я, радостно глядя на парня и скрестив запястья у его темного затылка. Только он в целом мире делает меня счастливой. — Например, что? — спросил Хосок, заинтересованно прищурившись. — Например, твоя улыбка и твой голос, то, что ты так долго не уедешь от меня и еще твои головокружительные поцелуи… — ухмыльнулась я слишком довольная тем, что любимый останется со мной как минимум на несколько месяцев. — Они тоже? — он не прекращает улыбаться, придвигаясь к моим губам. — Они особенно… — поправила я, прежде чем украсть для себя один очень головокружительный поцелуй, а затем прихватить еще один и еще… А дальше руки как можно быстрее избавляют нас от одежды, стремясь прикоснуться к любимому телу, не спрятанному под слоями различной плотности ткани. Кожа берется дрожью от каждого прикосновения, от каждого прикосновения плачет с восторгом и всхлипывает, прося еще и еще, прося большего. — Я скучала… я так сильно по тебе скучала… — шепчу невпопад в губы Хосока, которые тут же трогает улыбка, а затем они трогают мои, распухшие от мастерских поцелуев парня, которого я люблю больше жизни, и которого последний месяц мне безумно не хватало. — Ты так много говоришь… — ухмыляется он, подталкивая меня к кровати. — А ты слишком нетороплив сегодня, — звучит немного осуждающе, ведь я чертовски скучала по нашей близости, а он улыбается из-за этого шире, садясь на кровать и приглашая меня присесть к нему на колени. — Потому что соскучился. Не хочу спешить. Его пальцы невесомо касаются кожи, убирают темные волосы с плеч, заставляя те спасть по спине водопадом, а взгляд проходится словно по каждой клеточке моего тела, желая насладиться видом и им насытиться. У меня от одного лишь этого взгляда дыхание прекращается, что говорить о мягких прикосновениях ладоней к бедрам, от которых по телу дрожь бежит, ведь оно так сильно по этим прикосновениям скучало, скучало по Хосоку. Мои собственные ладони ласково погладили красивое лицо любимого, большой палец задел его нижнюю губу, которой тут же, извиняясь, коснулись мои губы, целуя медленно и неторопливо. Если Хосок не хочет спешить, мы не будем, ведь я никуда не опаздываю. Самое главное, что он здесь, со мной, и никуда не денется из моих рук еще долгое время. Я непременно успею им насытиться до следующего отъезда, а начну, пожалуй, прямо сейчас. Горячие ласки руками, поцелуи вдоль шеи к ключицам, и тихие вздохи мои и его, такого теплого, даже горячего, обращающегося с моим телом мягко, словно с глиной художник, творец, создающий скульптуру. Каждое прикосновение пропитано любовью, каждый поцелуй значит, что Хосок скучал, каждый вздох, срывающийся с его губ и тонущий в моей коже, означает, что он счастлив вновь оказаться рядом. Отстранить парня дается с трудом, хоть и не хочется терять возможность ощущать его поцелуи, мне тоже хочется целовать… поэтому губы припадают к карамельного цвета шее, а руки отправляются в исследовательский поход по рельефному телу брюнета, который не выказывает своего недовольства по поводу того, что я отстранилась. Вместо этого он откидывает голову назад и впитывает каждый поцелуй, не прекращая гладить мое тело, которому и так слишком жарко, а с каждой секундой становится еще больше… Ладонь, обожженная гладкостью кожи любимого, накрывает его эрегированный орган, обхватывает у основания, и, пройдясь по всей длине, несильно сжимает, от чего Хосок стонет, стонет красиво, протяжно, с хрипотцой, а я теку от этого стона сильнее и чувствую, как внутри невероятно горячее что-то растекается по сосудам, сжигая их дотла, меня сжигая. Я не переставала целовать и вылизывать тело парня, по которому ночами мое тело изнывало, кровоточило и рыдало, не терпя разлуки. Солоноватый привкус на языке был так приятен, а еще приятнее было то, что я знала, Хосоку нравится… ему всегда нравилось то, что другие считали немного пошлым или бессмысленным, то, что было непринято. Так сложен мир, что ласку принято дарить мужчинами женщинам, а наоборот называется странным. Но только не у нас. У нас не так, нам нравится по-другому. Хосок любит не только отдавать, но и принимать ласку, принимать мою любовь и попытки сделать ему приятно. Я знаю… знаю, поэтому на основании его шеи остаются следы зубов, по которым тут же, извиняясь, проходится юркий язычок, пока ладонь меж наших бедер движется по твердому возбужденному члену вверх-вниз. Это приятно… то, что он стонет — приятно. Что прикрывает глаза и откидывается назад, позволяя целовать там, где мне хочется, что дышит поверхностно и стонет… сколько бы ни пыталась, не могу перестать акцентировать на его шикарных стонах внимание. Мне нравится… Но этого недостаточно. Слишком мало, поэтому колени Хосока свободны, о мое тело опускается между ними на пол, спускаясь вниз по его телу мокрыми поцелуями, которые совсем скоро переходят на тонкую чувствительную кожу, туго обтягивающую вздутые вены возбужденного члена. — Твою ж… Он с усилием втягивает воздух сквозь зубы и жмурится сильнее, сжимая простыни в кулаках, когда пошлый поцелуй сорвался с моих губ и был подарен чувствительной головке. Вверх-вниз ладонью, а затем языком до самого основания и обратно, чтобы дыхание парня сбилось, и он облизнул распахнутые губы так же нетерпеливо, как я облизывала его член: развязно и с удовольствием. Вверх-вниз вдоль каждой клеточки, обхватив ладонью сильнее, а через раз слабее, пока язык спиралью обводит головку полового органа прежде, чем она погрузится в рот, а с губ Хосока сорвется стон. Черт побери, это так красиво… Глубже, еще глубже, продолжая работать рукой у основания и играясь языком со вздутыми сосудами, чувствуя, что это еще не предел, ведь член Хосока продолжает увеличиваться в моих руках, во рту, наливаясь кровью. Совсем не пошло, хотя комнату наполнили звуки хлюпанья и причмокивания вперемешку с тяжелыми вздохами и стонами слишком красивыми, чтобы их пытаться подавлять. Люблю, когда он стонет… у меня на его стоны фетиш. Они для меня, как доза для наркомана, я на них готова молиться, я ради них готова на все… А он это знает. Конечно, знает, поэтому не пытается даже их сдерживать, зная, что они для меня самая ценная награда за старания, услада для моих ушей. — Быст…рее… Это сложно, я не то, чтобы делаю минет профессионально или тренировалась много в его отсутствие. Конечно, нет, поэтому мышцы щек болят, их сводит, а язык уже знатно подустал, но Хосок… его голос, его стоны, дыхание, сжатые в кулак простыни и распахнутые губы, по которым так часто проходится язык… это стоит усилий над самой собой. Поэтому голова движется быстрее, позволяя Чону погрузиться в меня глубже, до самого зева и рвотного рефлекса, который подавить с каждым разом все проще чудом становится, а он стонет, красиво стонет для меня, в отличие от других, не командуя темпом и глубиной проникновения. Он единственный из мужчин, по моему личному опыту или по информации из других источников, кто не хватает в такие моменты за волосы, контролируя каждый шаг, и не пытается толкаться бедрами глубже. Хосок просто принимает то, что я могу ему дать, и не требует большего, чтобы не перейти за грань того, что приносит удовольствие не только ему, но и мне. Чон Хосок — удивительный мужчина. Еще несколько движений и он кончит, я знаю, поэтому позволяю плоти парня выскользнуть из моего рта, и сжать тугим кольцом пальцев у самого основания, пока губы целуют, а язык облизывает словно самый сладкий леденец или невероятно вкусное мороженое. Наверное, выглядит отвратительно, да и звучит не очень… Но какое другим дело до того, что происходит в нашей спальне? Какое мне дело до того, что думают какие-то там другие, когда моему мужчине это нравится? Он так на меня смотрит… смотрит так, что я чувствую себя самой профессиональной шлюшкой в мире, но это даже льстит, ведь главное, что он доволен. А еще распаляет внутри не огонь — пожар настоящий, и это чувство невозможно описать. Хосок смотрит так, что мне хочется быть еще хуже, развратнее и пошлее, сосать еще прилежнее, заставить его чувствовать чертово волшебство. — Хватит, я не хочу кончать… — прикусив губу, просит парень, укладывая ладонь на мою руку, все это время оглаживающую его бедро, а я только ухмыляюсь, смачно облизывая его член. — А я хочу, чтобы ты кончил. Трудно, когда мнения расходятся, это в паре часто приводит к конфликтам. Еще сложнее, когда расходятся желания, но не сейчас. Сейчас все просто, потому что мне немного плевать на то, что Хосок говорит, ведь его тело хочет оргазма, хочет эйфории, и я их ему подарю непременно. Поэтому в комнате снова слышны причмокивания и странные хлопающие звуки возникающие из-за разницы давления внутри ротовой полости, куда втянуты с силой щеки, чтобы парню стало тесно внутри меня, и пропахшей пошлостью комнаты. Поступательные движения руки не прекращаются, как и движения головы, а Хосок стонет громче, откидывая голову назад, что снизу смотрится слишком ахренительно, и кончает, изливаясь в меня, и с силой сжимает, лежащую на его бедре, ладонь. Жарко… слишком жарко смотреть на него снизу вверх такого разгоряченного, такого восхитительного. Глаза блестят, глядя на меня, облизывающуюся и хватающую ртом спасительный воздух, на вкус кажущийся сладким, потому что сама чуть не задохнулась от волнения. Его грудная клетка вздымается слишком быстро, широко расправляясь и опадая снова, язык снова и снова проходится по пересохшим губам, а безумный взгляд не опускает мой восхищенный. Губы быстро находят мои и целуют жарко, язык проникает в рот, не боясь почувствовать вкус семени Хосока, все еще играющий на слизистой языка, а я стону в поцелуй, потому что он ощущается всем телом слишком чувственно и жарко. Все-таки стоило чувствовать себя опытной шлюшкой, сидя здесь, внизу, чтобы потом меня так поцеловали. Потянув за руку, парень заставил меня подняться на затекшие ноги и вновь оседлать его. Стоит мне сделать это, шея ощущает поцелуй, а обнаженная грудь оказывается в плену ласковых рук, и теперь моя очередь стонать, не сопротивляясь. Пальцы путаются в его волосах, чтобы не дать отстраниться, но парень и не пытается, а рукой, держащей за поясницу, проходится по ягодицам и гладит бедра, а затем проскальзывает между раздвинутых ножек и проходится по влажным складочкам, бросая мое тело в дрожь, но еще до того, как я успеваю что-то сказать или по-другому воспротивиться, два пальца уже проскользнули внутрь, срывая с губ громкий «ах». — Вот так, значит? — не в силах сомкнуть губы, с которых срывается очередной многозначительный вздох, интересуюсь я, заглядывая в черные глаза напротив. — Тебе следовало остановиться, когда я просил. — Так, тебе не понравилось? — Еще как понравилось… Я не смогла не ухмыльнуться, его целуя, а Хосок заставил меня привстать, и глубже погрузил в меня пальцы, которые тут же зашевелились внутри, снося крышу, а вдобавок ко всему еще и сжал бедро с невероятной силой. Несколько минут умелых ласк, пока губы исследуют кожу грудей, соски посасываются и прикусываются, а я уже теряюсь между тем, сон это или прекрасная реальность. И начинаю задыхаться еще до того, как руки парня заставляют меня переместиться на его бедрах и опуститься на его горячую, вновь возбужденную плоть, чтобы тут же содрогнуться всем телом и замереть, привыкая к ощущениям. Во мне слишком узко, несмотря на то, что парень меня растягивал только что пальцами. Слишком узко, так что проникновение происходит с усилием, но оно слишком глубокое, чтобы перенести это нормально. Мы так давно не были вместе… — Черт, ты такая узкая… — шипит Чон, стиснув зубы, а я вонзила в его плечи короткие ноготки, стараясь справиться с ощущениями. — Совсем не баловалась игрушками, пока меня не было? — Никакие игрушки не заменят тебя, так что в них нет смысла, — выдохнула я, приподнимаясь, после чего не удержала в груди стон, опускаясь на место. Это слишком хорошо ощущается… Хосок слишком хорошо во мне ощущается. Со временем стало проще двигаться, но каждое движение было слишком чувственным, слишком ярким, как вспышка. Я выгибалась, приподнимаясь и опускаясь, тяжело дышала ему прямо на ушко, в губы, в потолок, когда шея попадала в плен его поцелуев… Руки не прекращали гладить мое тело и мять, ласково дразнить и с силой сжимать. Уши не могли перестать наслаждаться тяжелыми вздохами и полустонами, стонами, что срывались с наших губ одновременно и по очереди. От этих звуков становилось еще более волнительно, мои собственные стоны возбуждали меня сильнее с каждым новым звуком почти так же сильно, как стоны Хосока. А он не прекращал помогать моим бедрам двигаться, целовал тело и тяжело дышал в мой рот, такой же распахнутый в некоторые моменты, как и его собственный, когда я прижималась лбом к его лбу. — Хосок… ах! Пальцы сильнее сжимают его смуглые плечи, а в следующее мгновение мир переворачивается с ног на голову и я лежу на кровати, а парень нависает надо мной и целует мокро, пошло, языком проникая так же глубоко внутрь, как и членом, стоит только его бедрам податься вперед. Я стонала так громко, что соседи непременно останутся недовольны сегодня, а завтра определенно посмотрят на нас осуждающе, но плевать. Плевать, потому что это слишком сложно — молчать в ответ на такие движения, молчать в ответ на оставляемые на моей коже засосы. — Хочу еще… — словно в бреду шептала я, стоило парню отстраниться от кожи, на которой он оставил метку, как доказательство того, что эта ночь не была выдумкой. — Сколько угодно, любимая, — он улыбается, улыбается так соблазнительно, что внутри меня борются две личности: желающая притянуть его и целовать пошло-пошло, выдыхая в его рот свои сладостные стоны, и нуждающаяся еще как минимум в двух или трех ярко красных цветах, которых пока что моя кожа была лишена. Глубже, быстрее, резче… проникновения становятся все сложнее, лучше ощущающимися каждой клеточкой наших разгоряченных тел, которые секундой позже содрогаются от нахлынувшей на них эйфории. Дышать… не представляется возможности… Мы просто смотрим друг на друга заворожено, широко распахнув пересохшие и распухшие от поцелуев губы и замерев, не решаясь привнести в этот момент еще хоть каплю чего-то, ведь и этого кажется много… счастья, что наполнило наши души, для того, чтобы им захлебнуться, достаточно. Рука парня крепко держит мои бедра навесу, не отпуская, а другая по прежнему упирается в кровать, позволяя Хосоку нависать надо мной, находящейся в плену его глаз и тела. Я все еще ощущаю его внутри себя и снаружи, словно он всюду, заполняет собой мою вселенную полностью, и это приводит меня в дикий восторг. Пальцы все так же сильно впиваются в кожу его плеч, под которой играют напряженные мышцы, на которые безумно хочется смотреть, вот только смотреть на них невозможно, ведь взгляд не может оторваться от пронизывающего все мое естество взгляда самых прекрасных глаз на свете.