Рельсы, шпалы

Train wreck — James Arthur

«Один день — три осени» — это китайский фразеологизм, который означает что один день тянется настолько долго, тягостно и мучительно, будто бы 3 года.

У него это были семь зим. Семь, быссмысленых, мертвых и пропитанных отчаянием с горьким привкусом слез, зим. Пропитанных страданиями, попытками совершить самоубийство, с годом в психиатрической клинике и одним убийством. Чонгук застрелил собственное будущее; в календаре поставил крест; облив бензином, душу поджёг. Семь лет бессмысленных вечных скитаний по закоулкам сознания, в поисках хоть чего нибудь, ради которого можно было бы хотя бы жить, не то что жить с надеждами. Их попросту нет. Внутри все в дребезги, в пыль стёрлось: мысли, чувства, эмоции, надежды и вера, жизни внутри больше не существует. Только оболочка, состоящая из чистого пепла, что никак не развеется. Истерзанная оболочка, в шрамах от острых лезвий, в удушьях от веревки, в ожогах от поджега, с разодранным лицом и без запястья. Без смысла. Она не живёт, она так, показушно дышит и двигается. По миру бродит, странная, уродливая, пугает людей, и глядя в отражение себя не пугается. Она себя не чувствует, потому что души нет. Ее вырвали, неумело вырезали и даже забыли остановить кровотечение. Оно заливает все внутренности уже как семь лет. Семь лет пустоты, ощущения бездны и брожения по дну тихого океана с привязанным к шее камнем. Это тело само его привязало. Само себе лицо изуродовало, само шрамы по телу оставило от ножей, от стекла, от спичек и бензина. Само себя хоронило и хоронит на протяжении этих семи лет. Собственноручно роет руками могилу. Одной рукой. На второй отсутствие запястья мешает, а это тело ж само его себе топором отрубало. Правое. Дабы от боли умереть. Но не получалось. Все время не получается. Будто бы ангел хранитель сидит на плече и долбит по голове чем-то тяжёлым. Не спускает с цепи и всегда зовёт на помощь, а иначе как объяснить, что доктора все время успевали вовремя. Не могло ж так быть, в это трудное время и не с этим человеком. Если его можно было ещё им назвать. Он на муки вечные обречён, понял, что даже смерть не спасает. Даже после нее будет внутри все гореть, а слезы не кончаться, хотя кажется он сам из них свой личный тихий океан сотворил. Сам себя в нем и топит. Разум теряет, смысл давно потерял, а душу и вовсе сжёг, от этого и шрамы по всему телу. Ему только тридцать один, а на вид кажется, что за восемьдесят. Но его можно понять, если узнать его правду. Ту, которую он в своем сундуке хранит, под тысячами цепей. Сам себе не позволяет заглядывать, иначе не выдержит. Сердце от разрыва остановиться. Да и лишь бы по скорее. Но не может. Какая то часть говорит, что не может. Не должен. Ради него не может. Ножом на ребрах выгравировано «Тэхен», в уродливо-красивый шрам перевоплащено. И там всегда зудит, когда Чонгук делает что-нибудь с собой. Но как сложно остановиться, когда вошёл во вкус. Когда так и легче, когда на теле нет живого места, кроме как под грудью, слева. Смотря на шрам будто бы в прошлое оглядывается, и каждый такой раз умирает вспоминая. Если ещё что-то помнит. Будто бы до этих семи лет и жизни не было. А она была, настоящая, какая сейчас и не снилась бы. Тогда было кажется все: смысл, надежды, чувства, что пылали ярым пламенем и не догорали, любимый человек был, в ком и жила его душа. Ее не стало как и его тогда. Была жизнь, яркая, наполнена радостью и иногда недопониманием со слезами. Счастьем и верой в будущее пропитана была. И как жаль, что Чонгук ее не помнит. В его сознании только одно: кроваво-красные глаза любимого, в которых кажется всегда было тепло? Которые смотрели кажется с любовью, но Чонгук в них только боль и помнит. Разочарование помнит. А после тьма. Как и до. Крушение поезда произошло, потому что Чонгук тогда так и не доехал. Он не помнит. Просто пустота, падение в бездну и на всю жизнь завязанные глаза, нет, вырваны. Как и жизнь. Как и душа. От него осталось только тело, что настолько привыкло к боли, что и оно не ощущается. А может потому, что Чонгук больше ничего не ощущает, такая возможность его покинула, оставив только желание уйти на тот свет. К нему уйти. И сердце рвется, с груди выпрыгивает, к родному и любимому проситься. А что Чонгук, он его и не держит. Его держит только плоть да кости , а так бы он собственными руками его вырвал и в могилу к любимому захоронил. Чтобы всегда рядом было. Но Чонгук и так всего себя рядом с ним похоронил. Теперь не понимает, зачем то жизнь его на земле держит, если он уже мертв. Он долго, постепенно разлагается, от него пахнет трупным ядом, и с этим согласился бы любой врач, который возвращал его к жизни каждый раз. «Этот человек уже мертв, только тело забыли похоронить» — выражались люди вокруг. Бродит и бродит, скиталец несчастный, бродит по темному лесу и больше солнца не видит. Для него оно погасло, взорвалось и обрушилось на Землю. И только он один от этого погиб. Чонгук очень много раз умирал, и это один из этих случаев. Каждый раз умирал как вспоминал, обрывками, но вспоминал. Вот только теперь больше не помнит. Он себя не помнит, имени не знает. Бродит и бродит, несчастный, смерть ищет. Да она носом ворот, не выходит на контакт. Без жизни, без души, без памяти. И только на пепле сгоревших писем будет написана вся их история. Тэхен спалил тогда не письма, он сжёг тогда их любовь, от чего и сгинули двое. Ещё через два года сердце Чонгука все таки не выдержит, и он впервые с улыбкой умрет где-то в поле. Тело подберут купцы и похоронят на ближайшем кладбище в безымянной могиле. И они встретились там, на небесах. Обрели счастье. Обрели вечность, как и хотели. Жаль правда, что такой ценой, жаль только, что люди так и не придумали вечную жизнь. ... И только последнее не сожженое письмо на земле будет знать о любви Чонгука и его ласточки. Его случайно найдет спустя двадцать лет на чердаке ребенок, из переехавшей в их дом новой семьи. « Здравствуй. Это наверное уже мое восемьдесят первое письмо тебе. Я не хочу думать, из каких причин ты не отвечаешь, но надеюсь ты читаешь это письмо. Поверь, оно очень важное. И оно последнее. Прости что пришлось оставить тебя. Ты знаешь, я военный, и моя обязанность защищать родину... На юге случился митинг, и нас, как лучших, забрали. То была горячая точка. Я боялся тебе сказать, так боялся, что наврал обо всем ужасном. Но не получилось молчать. Понял, что натворил и писал тебе. Весь месяц. Меня ранили, это не серьезно, поэтому и госпитализирован был. Тэхен, я не выдержал и сбежал от туда, знаешь же, что не люблю больницы. Я к тебе сбежал. И я прошу тебя, дождись меня. Я уже в пути, лечу на своих подстреленных крыльях, с такой скоростью какой могу. Ласточка, пожалуйста дождись, умоляю. Твой Чонгук» Тэхену нужно было просто прочесть, ему нужно было всего лишь дождаться. Они оба сделали ошибки: один не сказал — другой не прочел. А ошибки, иногда даже самые нелепые, всего-то от обиды или страха, стоят порой очень дорого.

🚂🚂🚂

« Седьмая зима по счету, а я до сих пор помню только наше: на вечность»