Нет никакого смысла кричать твое имя

Уйдя из портовой мафии, Дазай был уверен, что так даже лучше. Что они никто друг другу. Что, наконец, он сможет отдохнуть от общества этого рыжего засранца, который портил ему жизнь. Не слышать его громкого смеха и раздражённого крика. Не кривиться, втайне умиляясь, когда тот самодовольно усмехался, подправляя черную старомодную шляпу, которая на нем смотрелась не так уж и страшно. Прекрасно, вернее сказать, но в этом Дазай так себе и не признался бы никогда, как и в том, что за ненавистью в карих глазах он прятал теплую привязанность и ее же узнавал в горящих неприязнью голубых очах напротив. Увидеть однажды на столе в своем кабинете черный конверт с печатью Мори он не ожидал. Плевать, что кучу раз в лицо Накахаре говорил, как же хочет, чтобы тот откинул концы наконец. Плевать, что сам прижимал пистолет к его груди, потом, правда, с резким выдохом опуская и снова пряча в кобуру на поясе. Плевать, что пожелания смерти друг другу были для них вместо «доброе утро», а обещания отравить звучали за столом, когда другие вежливо желали приятного аппетита. Осаму не питал ложных надежд, что будучи членом исполнительного комитета мафии, Чуя точно нигде не пострадает, как и не был уверен в том, что его не покалечит собственная способность. Его-то рядом больше не было, чтобы блокировать его силу, когда он на очередном задании показывал ее истинное воплощение, уже не просто управляя гравитацией для самого себя и проезжая на мотоцикле по стене здания, чтобы уклониться от шальных пуль, но разрушая ей все, что можно, создавая черные дыры, поглощавшие пространство вокруг и вырывая с фундаментами дома из земли. Не зря, ой, как не зря интуиция погано нашептывала ему вчера наведаться в иностранных квартал, едва он услышал грохот и увидел поднявшееся в воздух облако пыли. Дазай лишь отмахнулся от нее, пробормотав что-то о своем безразличии к судьбе рыжего слизняка — и как вообще это прозвище так закрепилось за всегда резвым и бойким Накахарой? — а теперь трясущимися руками раскрывал конверт, уже зная, что ждёт его внутри. Казалось, руки жжет, словно он держал не злосчастное письмо, а раскаленные угли. Совсем не кстати вспомнилось, какие холодные ладони под кожаными перчатками были у Чуи обычно и как он иногда мимолетно касался его теплых, словно бы случайно, после обязательно отпуская какой-то колкий комментарий. На плотной белой бумаге внутри было написано одно лишь предложение, а внизу, где лист чуть помялся, можно было разглядеть пару высохших слез, расползшихся по поверхности с трудом заметными на ней пятнами. «Он мертв, Дазай.» Три слова, выведенные ровным острым почерком Мори. Обычно ровным, вернее, ведь линии были чуть волнистыми, написанные словно бы подрагивающей рукой. Огай не был тем, кто стал бы вот так оплакивать кого-то, даже сколько-нибудь переживать из-за чьей-то смерти. Когда ты босс портовой мафии, жизнь вообще становится лишь разменной монетой, и он часто подтверждал это своими порой жестокими, но зато логически верными приказами. Осаму помнил, как на его глазах он послал на верную гибель Одасаку, лишь бы раз и навсегда разделаться с врагом, как убил своего предшественника, чтобы вытащить организацию из того болота, в котором она была, когда они с Чуей только вступили в ее ряды семь лет назад. Однако того, кого Мори помнил ещё пятнадцатилетним мальчишкой, вчера он нашел лежащим неподвижно на груде камней, с залитой кровью белой рубашкой и порванным коротким пиджаком. С разметавшимися по пыли рыжими волосами, пропитавшимися мерзким красным, коего в жизни стало слишком много в последнее время, и бледным, почти даже белым, словно проклятое письмо, лицом. А Дазай в это время, попивая виски, преспокойно читал какую-то книгу, откинувшись в кожаное кресло. Сидел в безопасности, пока Чуя разбирался с кем-то, видимо, пересекшим дорогу мафии. Безразличие, говорил он тогда самому себе, вот только слабо верилось в это. И пустота в душе, камнем навалившаяся и пригвоздившая его к полу в тот самый момент, когда он прочитал оставленное послание. По щекам катились соленые капли, но он даже не обратил на них внимания, все перечитывая и перечитывая три таких коротких, но таких болезненных слова. Осознать, что его напарника, его, в конце концов, друга — и почему раньше он так боялся признать это? — теперь не стало, казалось невозможным. Вот, сейчас он небрежно откроет дверь, закатит глаза, посмотрев в его сторону, пройдет и усядется на стол, болтая в воздухе обтянутыми в чёрное ногами, положит шляпу на стопку бумаг, обязательно скинув парочку на пол. Но дверь кабинета так и была закрыта, да и кабинет это был совсем не тот. Уйдя из мафии, Дазай полагал, что теперь может вдохнуть свободно, навсегда оставив в прошлом эти оковы, вот только сейчас это решение показалось ему самым глупым за всю свою жизнь, а Детективное агенство вдруг перестало иметь всякое значение. Если бы он был с ним, смог бы его остановить, пока способность не вытянула из него все силы, пока он не упал обессиленно, делая последний в жизни хриплый вдох. Он не знал, что последним, что сказал Чуя, было «да где же ты, чертов придурок». Он не знал, что тот до последнего верил, что он придет, схватит его за запястье, деактивируя его силу и возвращая в себя. Дазай не пришел. Не внял внутреннему чутью, хотя догадывался, вернее даже, знал наверняка, что творившееся на небольшом острове рядом с Йокогамой было делом рук Накахары. Очевидно, кто-то из Гильдии или другой организации одаренных стал слишком большой помехой для мафии, которую необходимо было устранить. Вот только работу выполнял не легендарный «Двойной черный», а один Чуя. Какой дуэт может быть без одного его члена? Его не может быть вообще. Пустота внутри казалась слишком холодной, настолько, что просто выжигала льдом душу и впивалась им в сердце, отчего то ноюще болело. Слишком сильно для него одного. Дверь кабинета негромко хлопнула позади Дазая, закрывшись, а письмо так и осталось лежать на темном столе одиноким белым пятном. Ранпо, кажется, что-то спрашивал, а Ацущи бросал недоверчивые и беспокойные взгляды, едва заметив кажущиеся совершенно мёртвыми глаза Осаму, которыми тот безразлично обвел собравшихся в офисе членов агенства. Не видя ничего перед собой, начисто игнорируя звуки вокруг, он вышел из здания, направившись вниз по улице, чудом не сталкиваясь с прохожими. Руки в карманах бежевого пальто онемели, хотя холода даже близко не было, лишь обычная вечерняя прохлада. Пейзажи закатного города не вызывали в нем более никаких эмоций, да и красочными не выглядели, будто все цвета вмиг лишились былой насыщенности, являя мир блеклым и скудным. Путь до Сурибачи Дазай проделал в полнейшей тишине, которую для него не нарушили ни несколько телефонных звонков, ни шум машин, ни окрик какого-то прохожего, которого он все же задел плечом на мосту, ведущем к острову. Странное поселение, странная воронка, странные обстоятельства, что свели их в этих же трущобах, теперь, правда, разрушенных силой гравитации, семь лет назад, юных и жадных до приключений. Приключениям и забавам теперь пришел конец, как, впрочем, и всему остальному в его жизни. Поднявшись на башню мертвецов — и чего так называть обычную старую часовню, теперь полуразрушенную, одиноко возвышавшуюся среди низеньких хлипких построек? — Осаму долго глядел на океан, слабо чувствуя, как ветер развевает его волосы, отчего темные пряди закрывали глаза. Обернулся на развалины Сурибачи и Йокогаму, преображающуюся к ночи, зажигающуюся яркими огнями машин и фонарей, окон многоэтажек и подсветки раздвижных мостов. Черные башни «Корпорации Мори» на фоне тёмно-синего неба, подсвеченные красным, напоминали Расёмона Акутагава, такие же острые и пронзающие, словно лезвия, полотно небес над собой. Или это только он видел их такими издалека? На них он смотрел особенно долго, думая, как мог бы Чуя сейчас сидеть в кабинете Огая на последнем этаже, распивая за лёгкой беседой бутылку дорогого вина и зажав меж пальцев сигарету. Как мог бы стоять на крыше, просто любуясь городом — раньше, пока Дазай ещё не ушел, они часто коротали так вечера, тщетно пытаясь убедить друг друга в том, что в подобной компании вовсе не нуждаются. А сейчас… Сейчас Чуя мог лишь лежать в гробу, и все по его, Дазая вине. Мори однозначно отговаривал его — почему-то в этом он был уверен, — но когда Накахара не делал упрямо все по-своему? Осаму подошёл к самому краю небольшой площадки под крышей часовни. Завалы внизу отсюда казались просто серым месивом, и где-то среди них вчера лежал Чуя, раскинув руки на грязных камнях и обломках каких-то сооружений, которых и домами страшно было назвать. Двойное самоубийство — это романтично, думал Дазай всегда. А может и не романтично, а просто дарит ощущение, что ты не одинок в своей тоске. Сколько раз Накахара шутил на тему его вечных попыток покончить с собой и призывы сделать это вместе? Не счесть. Вот только сейчас, делая шаг в пустоту, Дазай не чувствовал радости от, казалось бы, сбывающегося желания — лишь странный покой вместе с опустошенностью. Да и было ли это тем, чего он хотел? Чуя оставил его, убитый своим же даром, а он сам? А он сам будто бы лишился якоря, который всегда сдерживал его от решающего шага в пропасть. Почему вот раньше только Осаму не замечал этого? В голове пульсировала слабая мысль, никак не покидавшая его: они скоро встретятся. Он точно найдет его где-то там, иначе и быть не может. Хотя бы для того, чтобы как следует врезать рыжему нахалу, который посмел вот так погибнуть. Расправив руки, Дазай летел спиной вниз, прямо на жёсткие камни и осколки стекла под собой. Закрыл глаза, чувствуя в последний раз касания ветра и слыша шум волн, бьющихся о берег. «Интересно, а он видел, как красиво Луна переливается, отражаясь в водной глади?» — последнее, о чем он подумал перед тем, как голова ударилась о что-то твердое, а свет и звуки словно перестали существовать. Под лежащим на обломках телом растекалась красная лужа, а кровь впитывалась в мягкую бежевую ткань пальто уродливыми коричневыми пятнами. На бледном лице не была видна гримаса боли, лишь вечная скорбь читалась в странной полуулыбке, навечно застывшей на бескровных губах. Они ведь смогут ещё раз встретиться, правда?