ваббаджек

ох, до чего же одарённый заяц, наш кумир! дайте танк (!) — ария зайца

Из озера у школы вылавливают труп. Восторженный вой закулисных наблюдателей прыгает по стенам, партам, разбитым ручкам, рубашкам, раскрасневшимся глазам, шкафчикам, подслеповатым учителям, рисовым шарикам с мясными начинками. Это лакание зрелища. Это иррациональное восхваление взрослых. Это радость от новизны (хоть и утопленной, пропитанной рыбами). Это скулёж. Хёнджин не знает, кто закричал и ринулся к окну первым. Теперь каждый прислоняет рожицу к стеклу и наблюдает за представлением. Труп вытаскивают бережно. Кроссовок, слезший с ноги и треснувший по швам, забит илом. Хёнджин неспешно прикусывает соломинку, глотает банановое молоко, смотрит на шоу. Ему, что удивительно, не особо нравится. Скорее… плевать. Это нехорошо. Во рту молочно-мятная дробилка, смешанная с можжевельником. — Лицо разглядели? — Плохо видно. — Побежали в кабинет физики, там телескоп. Хёнджин медленно моргает. Выливает молоко в окно, апатично чешет царапину на лбу и вклинивается с вальяжным: — Это Хан Джисон. Скулёж аж из ушей лезет. Хан Джисон, мальчик с жидкокристаллическими глазами и странными нарядами, — его смерть вызывает ажиотаж среди закулисья. В классе, где он учился, появляется надпись: «Ты умер слишком рано и отбил нашу любовь к рыбным палочкам. Долгих лет жизни». Оттереть её никто не пытается. Нужно только закрашивать мазутом. По коридору с визгом проезжается Чонин, поблёскивая скейтбордом и зубами, и Хёнджин приветственно ему машет. Тот разворачивается. Сшибает ребёнка, прокатывается по выпавшему сэндвичу и прибивается к подоконнику, подмигивая: — Учитель Мин начинает что-то подозревать. — Ещё одно подмигивание, и я вырежу тебе глаз. Чонин киснет, но его лицо всегда лжёт. Ему никогда не бывает обидно. Сплошное веселье. Изо рта торчит палочка от шарообразного леденца; Хёнджин аккуратно цепляется за неё, забирает и кладёт под язык, чтобы избавиться от привкуса молочно-мятной дробилки. Чонин морщится. — Я бы тебе другой чупа-чупс дал. — Не надо, — Хёнджин слабо треплет его по голове. — Этот с надувной резинкой, я другие не люблю. Ты как скейт протащил? Чонин сияет: — Издержки профессии вора. Спрячу под рубашку даже холодильник. Весть о смерти Хан Джисона пишется на тетрадях и кабинках, передаётся с языка на язык, остаётся в общих чатах и на многочисленных фотографиях. Надо же: утро бывает только злым. — Вы ведь дружили? — спрашивает кто-то сбоку. Хёнджину приходится отвлечься от озёрных бликов и повернуться. Шарообразный леденец со вкусом айвы раскалывается на две части. Блять. Сынмин, до жуткого умный, переполненный богатыми догадками и аристократичностью, скрещивает руки на груди. И смотрит. Не как падальщик. Как палач. — Уёбывай, — отвечает Хёнджин. — Второй, — по слогам говорит он. — Знаю. — Второй новичок, погибший в школе. — Я знаю, Сынмин. — Второй, кто так или иначе связан с вашей троицей. Хёнджин сдерживает зубодробительную тошноту, а Чонин, красочно вгрызающийся в свежий леденец, щёлкает пальцами: — Фактически, он умер за школой. Сынмин наклоняется и демонстративно касается своего лба, разглядывая Хёнджина. — У тебя тут ссадина, а ты вроде избегаешь драк. Даже когда отпинывали Минхо, ты не сразу влез. Что же случилось? Не знаю, что вы натворили, не уверен, что понимаю, чем наполнены ваши головы, но прекращайте. Это больше не весело. И отшатывается, когда Минхо толкает его локтем в рёбра. Появился из ниоткуда – резвый, как бензопила. Наверняка в его руки вшиты пилы. Хёнджин облегчённо вздыхает, а Сынмин закатывает глаза. — Вся троица в сборе. Чонин забирается на подоконник, вытаскивая из кармана жевательную сигарету, Минхо прижимает к груди молочные коробки (банановое, шоколадное, клубничное), Хёнджин выдерживает взгляд Сынмина. — Забудьте о спорах. — Отъебись, — просит Хёнджин. Сынмин поправляет воротник и на ходу цедит в сторону Чонина: — Ещё одна гонка по школе, и я сломаю твой скейт. — Поверить не могу, — театрально ужасается Чонин, провожая затылок взглядом, — то глаз хотят вырезать, то скейтборд сломать. Убейте сразу, что ли. Минхо составляет молочные коробки по цветам. Он любит клубничное. Клубничное — это разведённая с водой кровь. Хан Джисон скрыт в пакете для трупов. В озере остаются лишь клочки его волос, наперекор всему окрашенные в синий, и части разорванных часов. Стрелка с котом на конце зарыта в ил. Ремешок запутался в рогозе. Джисон все годы прожил в психотравмирующих условиях — в таких же и утонул. Хёнджин не моргает. Минхо прокалывает коробку соломинкой и спрашивает: — Жаль? — Да, — он спрыгивает с подоконника и скрепляет волосы прозрачной резинкой. — Жаль нас, если Бан Чан, Сынмин и Чанбин перестанут прикрывать наши головы. Горячие, до гнили зрелые, мерзкие головы. — Не всё от них зависит, — тушуется Чонин, разглаживая ещё целую шею. — Они не боги. — Они самые, Чонин. Минхо пялится на стайку взрослых — странных и печальных, будто бы склеенных с мешком для трупа. По соломинке ползёт клубничное молоко. — Пойдём в класс, — предлагает он после долгого лицезрения. — Чувствую, учитель Мин так просто не отвяжется. Трупный мешок с Хан Джисоном, одетым в забавную кофту, загружают в машину. В классе появляется вторая надпись, посвящённая событию: «Сбережём твои вещи: ручки с колпачками в виде пингвинов, сменную обувь, ваббаджек, выбитый зуб и…». Она обрывается, потому что паста закончилась. В школе карнавальный взрыв. Хёнджин мельком косится в открытую аудиторию, в которой чей-то живот пищит от ударов, как резиновая утка. В туалете тоже кого-то месят. Аура взрывчатых пиньят и террористических актов. Хёнджин наступает на жвачку. На плитке разводы от туши: одну девочку к ней приложили заплаканной щекой. Фразу коряво дописывают: «…выбитый вырванный зуб и нейлоновые струны. Не кушай рыбью чешую». Пакостники. У Хёнджина получается улыбнуться. — Рассаживайтесь, — устало ворчит учитель Мин и ворошит стопку листов. Кроссовки шуршат, тетради зеленеют из-за фраз, которые пишутся изумрудной пастой. — Как вы уже все успели выяснить, один из наших учеников, небезызвестный Хан Джисон, погиб сегодня утром. Вы вели себя отвратительно. — Так интересно же, — перебивает Чонин; он едва сдерживается, чтобы не закинуть ноги на парту. Руки в зелёных пятнах. — И жутко трагично, конечно же. Нам всем нужен психолог. — И бесплатный омлет на завтрак, — поддерживает кто-то. О выходных никто не заикается: сразу рот разобьют. Учитель Мин раздражённо массирует переносицу. — Не устану повторять, что вы невообразимо жестоки для своих лет. О похоронах скажу завтра. Если у кого-то есть желание на них присутствовать, — он не смотрит на Хёнджина, Минхо и Чонина, зато на них пялятся остальные, — то будьте добры: заприте своих собак подальше и подготовьте речь. А лучше вообще не приходите. Разумно — для здорового рассудка. Учитель Мин флегматично смотрит наверх. Там разваливается напополам фраза: «Ваббаджек околдовал полудохлых щенят». — Кто продолжает писать на потолке? Выходит настолько незаинтересованно, что даже врать об инопланетном вмешательстве неохота. — Что ж, — продолжает он, — пока вы были заняты подглядыванием за, как вы это называете, зрелищем, к нам пришёл… новенький. Учитель Мин задумывается. Явно чувствует некую угрозу от этого слова, но не понимает — почему.  Ему стоит смотреть, а не рефлексировать над догадками. Потому что Хёнджин медленно поворачивается и впивается глазами в новичка. Кровь. Свежайшая. — Выходи сюда, Феликс. «Феликс», — Хёнджин безмолвно раскладывает имя на языке, будто карту, но оно оказывается другой игрой. Более детской. Как салочки или классики. Его можно в любой момент нарисовать на земле. Феликс нервно шагает к доске и интуитивно боится. Умница. Тишина страшная, птиц тоже нет, как если бы их съели. Озеро за окном перегнивает трижды: от дохлой рыбы; от развороченного ила; от кусочков Хан Джисона (стрелка с котом на конце, волосы, нитки). Феликс бродит взглядом по заражённой воде, чтобы не заглядывать в глубины класса. Смотрит в потолок. Ну что за необъятная умница. Чувствительный. «Ну же, — приказывает Хёнджин, — показывайся, а я решу, относишься ли ты к числу тех, кто должен быть убит». — Привет, я Ли Феликс, — наконец озвучивает он, и у Хёнджина в кишках всё ворочается от его тяжёлого голоса. — Я из Австралии и буду счастлив, если вы поможете мне с изучением корейского. Надеюсь, мы подружимся. Очень жаль вашего одноклассника. Уверен, он был хорошим. Хёнджин готов на спор отрезать себе руку: Феликс всю ночь страдал над речью, записывал её в дневник и напрочь позабыл её. Мило. Но вот так сюрприз: в этой школе невозможно ни к чему подготовиться. Что-то обязательно испортится, останется со шрамами, охладеет или умрёт. — Спасибо, Феликс, — с неожиданной нежностью говорит учитель Мин. — Присаживайся. Не туда, там сидел Хан. Феликсу приходится затеряться около Хёнджина. Его рюкзак наполовину раскрыт, внутри лежит контейнер с подарочным печеньем. Хотел вручить всем, наверное. Порадовать. Похвастаться домашней выпечкой. Это слишком… мило. — Привет, — вырывается у Хёнджина. Когда Феликс ему улыбается, дёсны облепляет что-то — помимо крови и кислой слюны. Кардамон. Хризантемовый чай. Дружба. Надо же, они ведь даже не целовались. — Привет, — отвечает Феликс неосторожно. Значит, учитель Мин ещё не предостерёг его. — Прости, если расплачусь. Я не знаю, как вести себя в такой ситуации. Немножко растерян, если честно, и напуган, а вы все выглядите такими уверенными. — Мы привыкли, — спокойно поясняет Хёнджин. Цепляет на рот наипрекраснейшую улыбку и говорит: — Можешь называть меня Джинни. Феликс слегка взвинчен от неопределённой опасности. Улыбка и «Джинни» плохо сказываются на свежем организме, ведь жертвы всегда чувствуют такое. В этом всё кровообращение класса: агнцы и звери. Хёнджин сидит расслабленно, как акула, открывающая пасть, но нарочно роняющая нижнюю челюсть, чтобы не сломать шею напротив. Пассивно-агрессивен. У Чонина лучше получается лгать лицом. И когда Хёнджин насыщается самодовольством, Феликс всё рушит — округляет глаза, замечая: — Ой, у тебя на лбу что-то. — Что? — непонимающе моргает Хёнджин. — Царапина с кровью, — он лезет в карман, пугливо разглядывая порез от можжевельника, — не против? Феликс не дожидается ответа и нежно клеит пластырь на лоб. «Руки сломаю, — запоздало думает Хёнджин. — Или нарисую. Даже сломанные — или сломанными. Блять». — Спасибо. — Можешь называть меня Ликс. Его улыбка вдруг просачивается сквозь пространство и время, прорубая щель между школой и мирозданием. На мгновение хочется вырваться из стен, переполненных надписями. Редкое чувство. Хёнджин ловит взгляд Минхо. Прикасается языком к сухому, бумажному углу рта, кивает. Придётся спорить. — Учитель Мин, можно вопрос? — снова тянет руку Чонин. — Быстро. — Хан Джисон вернётся? Обломки ненависти и отвращения тут же прокалывают глазницы: учитель Мин крепко держится за указку, чтобы не потерять контроль. — Нет. Так же, как и Уджин. Руки выскакивают вверх: у некоторых они искусно исполосованы, у других — предусмотрено скрыты рукавами. Хёнджин тупит взгляд и не чувствует, как учитель Мин выедает его лицо. По частям сжирает пластырь, привлёкший внимание. — Хван, — зовёт он. Хёнджин поднимает голову (горячую, до гнили зрелую, мерзкую). Становится тихо. Слышно, как нечто страшное охотится. — А так же Ли и Ян, — зубы постукивают от фамилий троицы, — я знаю, что вы дружили. Задержитесь после урока. А теперь затыкаемся и достаём потрёпанные сборники сиджо, которые вы должны были отыскать в библиотеке. Если взять обмылки и броситься ими в эту фразу, то она обмякнет, очистится и покажет важное: «Я знаю»; такой же набор букв висит в углу аудитории. Феликс взволнованно поглядывает на профиль Хёнджина. Из его рюкзака несёт печеньем и кардамоном. — Джинни. — Что? — Не грусти, — Хёнджина передёргивает от неожиданной серьёзности. — Я знаю, это больно, но всё наладится. У меня вот никогда не получалось найти друзей. Вы, наверное, хорошо общались. Хёнджин склоняет голову набок, сдерживая улыбку. — Очень. Когда небезызвестный Хан Джисон (мальчик с жидкокристаллическими глазами и бешеным смехом) надоел, Хёнджин прочитал одну из пророческих фраз на потолке: «Давайте наконец его убьём». Вслух добавил: «Заманим на озеро и утопим. Хо, ты проспорил и влюбился. Твой шанс на восстановление». Минхо страшен. Он послушно вызверился. Всего пару часов назад он целовал Джисона в шею, а потом придавливал ко дну, пока тот толстел из-за воды и терял сознание. Дальше Джисон справился сам. Он словил галлюцинации и просто не выбрался.  Это чужеродная, злая, наполненная призраками, но такая родная школа, где есть тёплые стены и ледяная любовь к поэзии. Каково им было — бежать и оставлять подростка в холодной воде? — Весело, конечно, — цокает под ухом Чонин, когда класс потихоньку пустеет. — Нам кранты. Какого было другу — тонуть и осознавать, что его друзья убегают? — Отвратительно, — Минхо болезненно толкает Хёнджина в плечо, — ты снова где-то витаешь. Колени забиты стеклопакетом: когда троица садится поближе, из их ног сочится иллюзорная кровь. — Хан употреблял наркотики? — в лоб (в тот, что с пластырем) спрашивает учитель Мин. — Да. — По своей воле? — Да. Указка постукивает по столу; стеклопакет, навечно застрявший в сухожилиях, дрожит. — Кто-то кого-то обманывает, — флегматично вздыхает учитель Мин. — В этой школе в детской смертности виноваты, к моему ужасу, сами дети. Вы очень несговорчивые и злые. — Вы кого ребёнком назвали? — хмурится Минхо. Действует электропилой на нервы. — В этом крыле школы перед вами молятся, как перед едой. Однако, — продолжает удивлять учитель Мин, хотя в голосе одна только апатия, — в другом крыле есть иная тройка, перед которой молятся, как перед божеством. Вы проигрываете. И проиграете. Чонин отпихивает Хёнджина и бежит к раковине: любая мысль о Бан Чане его пугает. — Я его сейчас приведу, — Минхо шагает по пунктиру крови. Учитель Мин не останавливает. Будто… ждал. И ждёт того, что может сотвориться. — Забудьте, что мы дружили с Джисоном, — чётко говорит Хёнджин. — Мы никак с ним не связаны. Пару раз подрались, пару раз напились вместе, но это не дружба. Мы ни в чём не виноваты. — Пока не разберусь — нет. — Советую согласиться. — Советуешь, — из гортани выкатываются язвы. Учитель Мин становится строже. — Вы причастны, я уверен. Вы никогда не носите сменную обувь, а тут послушно все переобулись, у тебя царапина на лбу, у Минхо пропали те дебильные часы. Разборка не с проблемами, а с тремя фамилиями. Хван, Ли, Ян. Поэтому Хёнджин спасает положение единственным пришедшим на ум способом: он поднимается со стула (сухожилия слегка надрываются из-за стеклопакета) и рвёт рубашку. На ключице синюшный синяк. Хёнджин прокручивает запястье, оставляя на нём полосы, и хлещет себя по лицу. — Что ты делаешь? — Самую банальную вещь — ломаю вам жизнь. Учитель Мин поедает картинку: Хёнджин, ангельски красивое и потрясающее сияние школы, принц, растерзанный, до естественного испуганный, оставшийся один. Сердце ломается от его вида. Ему поверят. Вот так просто. Даже если он срежет кому-нибудь голову и скажет, что это мяч, ему поверят, ведь у него язык в цветочном меду. Учитель Мин рычит на выдохе: — Серьёзно? — и бонусом лаконичное: — Ублюдок. — У меня есть футболка, — намекает Хёнджин, — сегодня физкультура. — Одевайся. — Вы забудете? — Вы убили человека. — Да или нет? — Да. Хёнджин кивает. Переодевается и переплетает хвост, буднично напевает корейский поп. Подхватывает рюкзак. Замечает Феликса под окном; тот сидит у дерева и хрустит печеньем в одиночку. — Кто-то кого-то обманывает, — неспешно повторяет Хёнджин, останавливаясь в проходе. — Давайте сделаем вид, что поверили друг другу. — Вы не всесильные, — говорит учитель Мин. — Вы тоже, — с улыбкой отвечает Хёнджин. Выходит, шагает по коридору и обрушивается на стену, сдавливая грудную клетку. Это было… возбуждающе. Стеклопакет в коленях всё ещё дрожит. Нужно посадить радость на цепь, обвязаться ею и тыкать в бок, когда тоскливо. Хёнджин расчёсывает щёку, выискивая Минхо и Чонина, раскаляется до пунцовой гортани, вспоминает взгляд учителя. Вновь, и вновь, и вновь. Пока не слышит истошный плач Чонина из туалета для мальчиков. Было бы гораздо громче, если бы не рука Минхо, вжатая в рот. Хёнджин опирается на раковину и искренне удивляется: — Быть не может. — Трип, — рокочет Минхо. Его пальцы в крови, потому что Чонин орёт и кусается. — Его напугали мысли о Бан Чане. Ты посмотри на его зрачки. Прямо здесь, прямо сейчас, когда учитель вынюхивает детали о наркотиках, у Чонина случается психоделический кошмар и текут розовые слюни. Хёнджин искромётно проверяет кабинки и открывает воду. Естественные шумы. Неизвестно, чего больше — панического веселья или ужаса. Чонин сгребает волосы, рвёт их, безуспешно выжимает из себя тошноту, шепчет в ладонь Минхо: — Что-то бегает, за дверью что-то бегает — и бегает очень быстро! Под пластырем на лбу горит мясо. Затылок Хёнджина мокрый. Перенапряжение. Чонин быстро дышит и не отрывается от щели под дверью. Он как смерч в лисьей норе. — Теперь там что-то ползает. Пацаны, что-то ползает на локтях. Хёнджин садится перед ним на колени и берёт за лицо. Мертвецки спокойно говорит: — Ты в школе. Здесь только мы втроём. Когда ты выпьешь немного воды, мы пойдём за сливочным пломбиром и будем есть его с картошкой-фри. Чонин не моргает. Пахнет слюной с кровью, ржавой водой и абстрактностью — истерикой. Минхо косится то на них, то на дверь. Если голос Хёнджина не сработает, то Чонина вырубят. Такое уже происходило. Чаще всего у Хёнджина получается, потому что он — проводник, но иногда у Минхо не хватает терпения. — У меня сейчас голова взорвётся. — Прокручивай в ней образы жвачных сигарет и сливочного мороженого. Десятки, десятки раз, Чонин. Давай, пусть вертятся. И не реви — в детстве все глаза выплакал, сейчас не надо. Он осторожно гладит холодную макушку, позволяет уткнуться носом в грудь. Успокаивает. Лисица и брошенное яйцо кукушки. А Минхо, блять, вдруг яростно пинает дверь, которую почти распахивает какой-то мальчик. Чонин агрессивно вопит и вгрызается в ключицу Хёнджина. Теперь яйцом кукушки оказывается Хёнджин: кость хрустит. Такие роли им больше подходят. — Закрыто, — шипит Минхо. — Эй, — доносится оттуда, — а ну открой, я ща лопну. Ключица шатается в вязко-красных зубах. Хёнджин вздыхает от боли и давит на горло Чонина, отодвигая. — Пошёл отсюда, кому сказал. — К маме твоей щас пойду. — Лопату возьми, — у Минхо изо рта вот-вот пена закапает. — Короче, лезем в окно. Быстро. В сердечных желудочках плодятся клубы серпантиновых змей: лопнут и разорвут тело на разноцветные ленты. Хёнджин медленно поднимает Чонина. Тащит к окну, гладит по спине, мимоходом бросает: — Я сейчас чуть перед учителем не разделся. Минхо чиркает ладонью по глазнице, чтобы прийти в чувства. Удивлён настолько, что блеванёт в урну, если представит. Соображает, пока оттаскивает Чонина от стены, к которой тот снова прилип. — Ты бил себя? — Да. — То-то лицо красное, — понимает Минхо. — Мне кажется, у учителя есть… что-то. На нас. Связанное с Джисоном, — голос не дрожит, — но не подтверждающее нашу вину. Похуй, короче. Минхо выпрыгивает первым, Хёнджин толкает Чонина в ледяную спину и тоже сваливается вниз. Подошвы вжимаются в окурки. Нужно не забыть вытащить промокшую сменную обувь, попрятанную в шкафчики. Шатаясь, Хёнджин, Минхо и Чонин пробираются мимо золотисто-зелёного стадиона. — Расходимся, — командует Минхо, — я отведу его домой, а ты найди новенького. Не втрескайся только, а то он какой-то милый. — Не волнуйся, я к нему не привяжусь. Три реликвии — Хван, Ли, Ян — синхронно разбредаются. Перенасыщение душит глотку. Утопленник, свежая кровь с примесью кардамона, взгляд учителя, воткнувшийся в голую грудь, бэд-трип Чонина. Хёнджина скашивает. Он искрится. И радость, как собачонка, срывается с привязи, когда он так вовремя врезается в Феликса. — Ой, — притворно рушится Хёнджин, трогая свою лодыжку, — больно-то как. — Прости, — Феликс вскакивает, и печенье валится в траву. Руки запутаны дешёвыми наушниками. — Садись рядышком. Хёнджин заваливается рядом, чувствуя, как его бок медленно выгорает из-за близости. Нехорошо. Всё плохое проходит. Настаёт отвратительное. Потому что Хёнджин влюбляется без причины и понимает это. Кто-то выводит маркером на плитке: «Ваббаджек — это посох, который меняет личность». — Знаешь, — таинственно тянет Хёнджин после долгого молчания, — во сне я постоянно вижу одного парня. Очень красивого. Он обнимает меня со спины и говорит, что ему хочется съесть банановый йогурт и выкурить сигарету. Мальчик из моих снов носит цветные пластыри, браслеты и ручку от окон, чтобы сбегать. Феликс молча ковыряет засохшую ранку на губе, заинтересованно слушая. Подгоняет: — И? «И я хочу очнуться». — Хочешь сигарету, Ликс? — Нет, — он забавно морщится. — И пластыри у тебя бесцветные, — театрально вздыхает Хёнджин. — Не ты, значит. Дай наушник. Феликс по-детски заливисто смеётся, включает Scorpions и не понимает, как ему не везёт. Потому что акула, сидящая рядом, перекусит его лицом.