ваббаджек

Воспоминания Хёнджина начинаются с морга. На них, вероятно, и оборвутся. Когда умер Уджин, виновником был Чонин. Когда умер Джисон, виновником был Минхо. Когда умрёт Феликс, воплощением вины станет Хёнджин. Титулованная тройка. Кошмары заботливо показывают трупы в чёрных мешках, и видеть среди них ещё живого Феликса должно быть приятно — по традиции. Но Хёнджина колотит, и он тихонько рушится. — Таблетку, — приходится попросить и вытянуть руку. — Прям тут? — От головы, — врёт, краснея только из-за безобразно трезвой реальности. Хёнджин, Чонин и Минхо разлагаются в кафетерии под липучками для мух. Стаканы воды и миски лапши теряются в дыму: одни от холода, другие от кипятка. Колени соприкасаются. Своеобразная поддержка. Чонин шарится по карманам, вытаскивая блестящую гранулу, похожую на пуговицу. Хёнджин откусывает половину и тут же запивает её водой, а вторую прячет в джинсах. Стакан наполовину пуст. Было бы хорошо, будь таблетка — пуговицей, ведь желудок мог бы скрепиться. — Прогуливаете школу? — около их стола появляется вечно невозмутимый Сынмин. — А сам-то? — нараспев замечает Минхо. — Я хотя бы работаю. Чонин чуть привстаёт, катает ногой скейтборд, снова падает на стул, невинно сочиняя вежливость: — Уважаемый официант Ким Сынмин, рассчитайте нас, пожалуйста. — Первый, второй, первый. Тут самообслуживание, идиоты. Хёнджин улыбается. Здесь приятно. Совсем не пахнет моргом, много кофе, а трупы только в тарелках. Под наркотой даже жужжание насекомых прикалывает. — Кстати, — неслучайно вспоминает Сынмин, поправляя фартук, — скоро придёт Бан Чан. Чонин сразу же тупит взгляд и выгрызает дыру в запястьях — только что не блюёт. — Советую сбежать раньше, чем попадётесь ему на глаза. Как обычно. — Нам всё равно нельзя пропускать алгебру, — с вымученным, уставшим, вытащенным из крематория спокойствием заявляет Минхо. — Я за молоком. Встретимся у школы. Чонин нервно собирает сумку, выпотрошенную в поисках монет. Боже милостивый, сколько в нём терпения, раз он не сбегает без вещей и оглядки. Сынмин апатично оттирает пролитую воду. Говорит Хёнджину: — Задержись. — С чего бы? Сынмин не глядя продолжает: — Жду за кафетерием. У меня как раз перекур. Сынмин вообще-то не курит. Чонин всё-таки сбегает, рвано прощаясь и едва не спотыкаясь об эвкалиптовый раздвижной стол. Скейтборд забывает. Хёнджин с нежным пониманием забирает доску, шагая к мусорным бакам и водостоку. — Бросай тех, кто ломает тебе психику, — сходу прилетает от Сынмина. Хёнджин разваливается по стенке, беззащитно улыбаясь. — Мне что, из семьи уйти? — Ты ведь знаешь, о чём я, — продолжает Сынмин, тоже прижимаясь к кирпичам. — Чонин и Минхо ебанутые. Заявлять вот так в лоб: это то ли слишком бесчеловечно, то ли чересчур по-людски. — Шутишь? Они лучшие — и учились у лучших. — Бан Чан и Чанбин завязали, — резко перебивает Сынмин. — Я серьёзно. Однажды твои лучшие друзья принесут зажигалку, ложку, ремень и героин — и это уже будет перебор, но ты согласишься. Я не хочу тебя воспитывать, но ты кажешься лучше, чем они. Чем все мы. Хёнджин ковыряет пластырь на лбу. — Если ты предлагаешь мне сдружиться с таким, как Феликс, то я пас. Просто не смогу. Сынмин косится на него, с вселенской меланхолией спрашивая: — Вы поспорили? — Ага. — Прекрасно, — разочарованный, он отрывается от кирпичной стены и идёт обратно в кафетерий под липучки для мух. — Надо было сразу сказать, я бы тут не распинался. И я соврал: Бан Чан в школе. Спасай эмоционально нестабильного Чонина. Хёнджин на бегу запрыгивает на доску, пока его зрачки расширяются, и распутывает наушники. Если он не успеет, то Чонина убьёт сердечный приступ. Споры и животные соревнования — пища школы. До святой троицы были Бан Чан и Чанбин. Когда им исполнилось по двенадцать, они запихали какого-то ребёнка в подвальный шкаф и три дня спокойно ходили на уроки. Играли в теннис, болтали с учителями, носили парты и даже раковину за стадионом починили. Ребёнка, охрипшего и трижды скрученного, хоронили всей школой. Из-за возраста Чанбин и Бан Чан избежали наказания. Два следующих трупа им приписывать не стали, но отполированный авторитет выжигал нутро. Сейчас они в выпускном классе. Сейчас Бан Чан сидит на спинке стула, влюбляет в себя детей и манит тяжело дышащего Хёнджина к себе. Стена позади исписана. Хёнджин вылавливает почти невидимое: «Смотри в глаза». Останавливается напротив. Про Чонина умалчивает. — Сколько, Хёнджин? Будто с отцом разговаривать. Руки интуитивно тянутся к наушникам, чтобы во всю включить музыку. — Мне семнадцать. — Не это. — 13:34. — Новичков. — А, — театрально удивляется Хёнджин. — Двое. Уджин — с лестницы, Джисон — в озере. Бан Чан неотрывно изучает его, и Хёнджин незаметно качается из стороны в сторону. Он уверен, что если перестанет двигаться, то и на нём начнут выводить фразы. «Заберите меня в дом на дереве, у меня неизлечимые мигрени». Изумрудной пастой нарисуют на рёбрах: «Таблетки, что хоть как-то помогали, сняли с производства». Напомнят ровным: «Вы только забираете». — Учитель Мин докапывается до нас, — не без злости заявляет Бан Чан, застёгивая олимпийку на горле. Вокруг наблюдатели. Они ни о чём и никогда не расскажут. — Поэтому Феликса я вам не отдам. Хёнджин чувствует: без Джисона во всех классах, даже чужих, — непривычно. И Бан Чану это не особо нравится. — Что ещё сделал учитель Мин? — Показал видео с издевательствами. Как же родители эту школу ненавидят. Её только, блять, сносить. Или нас перестрелять. Что выбираешь? — Перестрелку. — Совсем без раздумий. Учитель Мин ещё до утопленника в озере натворил дел. Собрал двух женщин в пустом классе, достал телефон, отобранный у одного из учеников, включил видео и скрепил руки на затылке, изучая реакцию. «Это не мой ребёнок», — сказали матери разом. Это не Джисон, прижатый к траве и плачущий из-за кровавого горла. Джисон был тем, кто запирается дома, но продолжает улыбаться (с ветрянкой, сломанными конечностями или ангиной), жуёт сладости без остановки, носится даже в одиночку по улицам и смеётся. Это не Минхо, прижимающий к траве и от души разбивающий. Минхо тот, что подкармливает кошек, танцует, когда ему плохо, помогает с математикой, рекомендует фильм «12 разгневанных мужчин» и носит шапку при малейшем ветре. — Феликс в моём классе, — напоминает Хёнджин. — Феликс в моей школе, — тоже совсем без раздумий. Разговор заходит в тупик, поэтому Хёнджин подбирает скейтборд, из колёс которого торчат медуницы, и сваливает. Слышит напоследок: — Зрачки ужасные. Делай вид, что спишь на парте. Как заботливо. Минхо сидит на подоконнике, смотрит в потолок и щёлкает ручкой. Колпачок в форме пингвина надет на ноготь как напёрсток. Подточить — и в шею кому-нибудь вогнать можно. — Как поговорили? — Минхо успешно не втыкает в окно, хотя озеро за ним так и блестит. — Я будто с десятого этажа скинулся. — Бывает, — кровожадно усмехается он в ответ, снимая взгляд с потолка. — Чонин болтает с Феликсом. Как болтает… выслушивает рецепты и жрёт брауни. Они за учительским столом. Подойдём? Хёнджин безошибочно находит пушистую макушку, в которой наверняка застревала не одна расчёска. Кардамон. Хризантемовый чай. Дружба. Вот чем Феликс кажется со стороны. Минхо бережно убирает ручку в карман рубашки, отпихивает Хёнджина и идёт вперёд, заваливаясь к Чонину. — А точно можно здесь сидеть? — шебуршит Феликс, оглядывая учительские принадлежности. Хёнджин оказывается рядом с ним, опускает подбородок на мягкую макушку, чувствуя, как хризантемы царапают лёгкие. Заявляет: — Можно даже пошариться и нарыть что-нибудь. У учителей много интересного. Перед глазами пульсирует. Будто выкурить 3000 сигарет. Феликс ведёт себя… нормально. Реагирует на движения, киснет от грубых шуток, отзывается на касания, делает вид, что не хочет поцеловать Хёнджина. А Хёнджин по большей части лежит на его макушке, растирает нитку в пальцах и слушает. Жизнь в такие моменты тянется медленно, избивается, размазывается по стене и склеивается с фломастерными фразами. Феликсу немножко страшно. Минхо и Чонин о чём-то трещат. Оба не врут, но истории выходят разными. — Откуда такая классная рубашка? — Хёнджин скользит по Феликсу, расслабляясь так сильно, что коленки перестают существовать. — Мама купила, — Феликс очень хочет отыскать где-нибудь помощь, чтобы скинуть её на заметно улетевшего от мира Хёнджина, но не находит. — У тебя что, любящие родители? — Да, — выходит неуверенно, потому что Феликс не знает, стоит ли признавать чью-то любовь. — А молоко какое любишь? — Ванильное. — И собака есть, наверное? — ненароком интересуется Чонин. — На день рождения подарили. Её зовут Хризалида. «А моего щенка пропили, — Хёнджин окончательно стекает по чужому тёплому плечу. — Или это кота? Не помню ничего. Не помню ничего. Прикольно-о». Феликс неожиданно гладит запястье Хёнджина, продолжая слушать и разговаривать. Он словно из ваты. Не сахарной, а медицинской. Хёнджин никогда не встречал таких мягких людей, которых совсем не хочется убивать. — Тебе плохо? — всё-таки беспокойно хмурится Феликс, сминаясь под тяжестью двух зрачков. — Блять, — Минхо чешет глазницы, настраиваясь и лживо поясняя Феликсу: — Его от сахара и водки так не разносит, как от жары. Придётся действовать радикально. Расклад такой: когда у Чонина бэд-трипы, его хотя бы старается успокоить Хёнджин. Когда же у Хёнджина едет крыша, то у Минхо иссякает терпение сразу же. Он стал таким из-за школы, в которой его разукрашивали кулаками. Минхо отводит локоть назад и бьёт в нос Хёнджина, вызывая густое кровотечение. Феликс вздрагивает, тут же пачкается в красноте, что льётся на него сверху. — Она бы и так пошла, — шипит Хёнджин. — Я ускорил. Чонин широко улыбается: — Можно я тоже тебе двину? Минхо дёргает края пиджака и поправляет волосы, поворачиваясь к ошарашенному Феликсу: — Отведи его туда, где Крис когда-то спрятал Бэм-Бэма. Со звонком уходите из школы. По-тихому, — он спохватывается и будто бы продолжает обращаться к Феликсу, хотя давал советы Хёнджину. — Подвал это, подвал. Забыл, что ты не знаешь. — А медпункт? — удивлённо дрожит он. — Бегите уже, — смеётся Чонин, разворачиваясь к вошедшей женщине. — Учительница Ким! Джинни снова плохо, ничего, если он пойдёт с Феликсом в морг? Да слезаем со стола, слезаем! Хёнджин хватает руку, на которой родинки и крошки от брауни. Тащится из кабинета, туда, вниз по лестницам, где скончался маленький Бэм-Бэм. — Что с тобой? — в ужасном недоумении – или недоумённом ужасе – шепчет Феликс. «Боже. Все в курсе, что мы сидим на наркотиках. Как объяснить-то?» Хёнджин, Минхо и Чонин не крутят школой — и школа не крутится вокруг них. Они просто веселятся немного иначе, чем остальные. Если Рюджин и Джексон заканчивают игры на воровстве денег из дома, то Чонин идёт дальше. С гематомами и сплошь забитой одеждой, в которой не припрятан разве что холодильник. Если кто-то боится влезть в драку, значит, один из дерущихся — Минхо. Если кто и принимает наркотики почти перед носом учителя и стравливает друг с другом учеников, так это Хёнджин. Из-за этого они и правда плохо спят. Если спят, то без снов. Если Хёнджину всё же что-то снится, то либо морги, либо мальчик, что обнимает его со спины, носит цветные пластыри, браслеты и ручку от окон, чтобы сбегать. — Боишься? — только и спрашивает Хёнджин. — Да, — признаётся Феликс. — От вида крови очень болит голова. Половина таблетки, лежащая в джинсах, вот-вот станет жутко полезной. В подвале есть несколько дверей, что ведут в бойлерную, заброшенный спортзал и раздевалку. Хёнджин заходит в последнюю. Включает свет, чтобы Феликсу было не так страшно. Красные шкафчики так здесь и стоят, развалившись друг на друге кровоточивыми зубами. Тот, что расписан и обклеен, однажды три дня хранил в себе кости. Хёнджин валится на лавку. — Надо приложить что-нибудь к носу, — Феликс падает рядом, отбивая себе копчик. — Само пройдёт. — Это было странно, — не сдерживается он. Хёнджин перестаёт смотреть на край лавки, что полнится кровью, и поворачивается. — Что конкретно? — То, что вы сделали. Если тебе плохо, то надо к врачу, а не сюда. Мы ведь говорили о печенье и домашнем задании, а потом Минхо вдруг ударил тебя… Ой, — он сжимает виски. — Тут так странно пахнет. — Болит? — Хёнджин приподнимается на локтях, нащупывая в кармане таблетку. — Держи. Она сильная, поэтому только половина. Раковины в коридоре. Феликс неуверенно смотрит на ладонь, в сердцевине которой темнеет что-то, похожее на пуговицу. Хёнджин с трудом отрывается от лавки и выходит из раздевалки. Следит, чтобы наркотик оказался съеден. Кровожадно улыбается. Они оба маются в углах комнаты, открывая шкафы и негромко переговариваясь. Хёнджин находит блокнот и пачку цветных ручек. Надолго затыкается, гладит шершавый выключатель, разглядывает невидимые фигуры, застывшие в раздевалке. Воображение раскладывает фарш на трупах. С одного капает хрустящая вода, другой придерживает сломанную шею, третий маленький и скрюченный. — Ликс? А ты что видишь? Феликс не видит. Его глаза втыкают в одну точку, которая раз за разом соскакивает в запятую. Он костенеет на полу, не двигается где-то час и изредка моргает, едва вздыхая, пока Хёнджин его рисует — цветной пастой по жёлтым листьям. — Что ты мне дал? — поразительно спокойно спрашивает Феликс спустя час молчания. — Не знаю, — бормочет Хёнджин, заканчивая пушистую макушку и врисовывая в неё звёзды. — Я хочу воткнуть в себя нож. Наконец-то. — Что? — Я хочу убить себя. Хёнджин медленно убирает ручку, чувствуя от Феликса тот же страх, который иногда накатывает на обдолбанного Минхо. Самый опасный. Неконтролируемый. Можно не успеть среагировать. Хёнджин вписывается взглядом в чужие руки, следя за тем, чтобы они не схватились за что-нибудь тяжёлое.  Феликс напуган до чёртиков. Он выглядит тихим и спокойным, но глаза прорезает стекло. — Зачем ты мне это дал? — шёпотом визжит Феликс, всё больше изводя себя ужасом. Не может пошевелиться. Хёнджин подбирается ближе, аккуратно хватаясь за плечи. Холодные. — Завтра можешь сделать вид, что не знаешь, кто я такой, но не сейчас. Пожалуйста, Феликс, пожалуйста: посмотри на меня. Феликс не видит. Из его глаз продолжает лезть стекло, не позволяя сфокусироваться. Ватная кожа превращается в бумагу, и Феликс на хриплом вдохе скрипит: — Почему это не заканчивается? Почему мы ещё здесь? — Мы и не собирались сбегать из школы. И тогда Феликс заваливается в руки растерянного Хёнджина, прижимается, обнимая не со спины, но за шею, и начинает плакать. Красные шкафы кровоточат сильнее. У Хёнджина болит ключица, которую чуть не перекусил Чонин, но слёзы Феликса смягчают трещины. — Не надо убивать себя и вообще трогать острые предметы, — Хёнджин обнимает облако с пушистой макушкой, пропитываясь хризантемами. — Знаешь ведь эти истории неблагополучных семей? Папа бьёт маму ножом, а бедный ребенок ничего не может сделать, но он делает — и лезет, защищая маму. Она потом всегда плачет. Говорит: «Зайка, лучше не надо». Феликс совсем не двигается; только бесслышно удивляется: — Тебя называли зайчонком? Хёнджин не отвечает, и ему больно. Он выводит на мокрой шее дьявольскую вязь и шепчет: — Я отведу тебя домой. Не показывайся своим любящим родителям на глаза и ложись спать. Когда дверь в раздевалку закрывается, то открывается дверца шкафчика Бэм-Бэма, где старый след от маркера сложен мелким: «Ваббаджек унял боль полумёртвых зайчат».

* * *

На уроке литературы Хёнджину снится, что он просыпается в морге. Из умиротворения его достаёт недовольное шипение Минхо: — Почему Феликс обходит нас стороной? Хёнджин трёт нормальные глаза, зевая и мельком глядя вперёд, где спит уставший учитель Мин. Рюджин тихонько рисует на нём ласточек. Не будит. Урок проходит расслабленно: Джексон и ДжейБи пьют соджу на задней парте, а Дженни за волосы вытаскивает Черён в коридор. — Не ебу. — Если ты нарочно его спугнул, — Минхо щёлкает ручкой Джисона, — то я прямо сейчас готов тебя прикончить. Ручка хрустит. И дождь за окном хрустит, и соджу в термосе ДжейБи, и дыхание Феликса. Хёнджин косо проезжается по пушистой макушке, накидывает капюшон и падает лицом на парту. — Джинни, — с кошачьей свирепостью рычит Минхо. — Я занят, подойди ко мне через год. В класс тихонько заезжает Чонин, грызущий бордовый чупа-чупс и прижимающий к груди четыре коробки молока: банановое, шоколадное, клубничное, ванильное. Оставляет скейтборд у рюкзака, врывается в ауру отстранённого Феликса. Запихивает в его пальцы ванильное молоко и заявляет: — Плохо выглядишь. Уж не знаю, что стряслось, но лучше не отгораживайся от нас. Хёнджин слегка поднимает голову, натягивая капюшон на брови. Его план был прост: дать Феликсу попробовать немного наркоты, чтобы тот потом несколько дней чувствовал себя пустым и больше не смотрел в сторону их троицы. Чтобы боялся. Ненавидел. Ощущал отвращение. А Чонину от этого не очень-то весело. Он беспощаден. Он был первым, кто убил, когда запрыгнул на спину Уджина и свалился вместе с ним, чтобы поближе разглядеть сломанную шею. Поэтому Чонин так уверенно лезет к Феликсу, подкупая его подарками, красочным смехом и историями. Минхо встаёт, направляясь за своим клубничным молоком и бросая Хёнджину: — Если это будешь не ты, то это сделает Чонин. А ты его знаешь. Стащит что-нибудь из старого арсенала Бан Чана. Хёнджин кусается: ногти и суставы синие. Он сидит в капюшоне, скребёт подошву циркулем, слышит скрип фломастерных ласточек — и вдруг натыкается на взгляд Феликса. Они впервые за три дня смотрят в глаза друг другу. Они оба ещё на земле, под которой однажды окажутся. Хёнджин поднимается с места и выходит из класса, царапает веки, стирает косметику, которой закрашивал синяки и домашние удары. Вход на крышу закрыт, но замок давно распорот. Отмычки Дженни великолепны. Хёнджин хватается за ручку, когда ладони, вновь тёплые и пропитанные хризантемой, отталкивают его к стене. Феликс стоит перед ним со складным ножом. — Брауни резать собрался? — усмехается Хёнджин, пряча кулаки в карманах. — Нет. — Меня таким не напугаешь. И сейчас ты тоже выглядишь странно. Школа классно влияет, да? — Я разговаривал с Бан Чаном, — Феликс подходит чуть ближе к замершему Хёнджину. — Он многое рассказал. Про Джисона, про мальчика в шкафу, про трёх девочек, что повесились в туалете. Про поджоги и про избиения. Сказал, что устал, и предложил попытаться. А я устал, пока слушал. Хёнджин смотрит сверху вниз, ощущая себя маленьким и невинным, потому что спрашивает: — Вы... спорили? — Ага. Как и ты спорил на меня. — Прекрасно. Но таким ножиком ты прирежешь только себя, Ликс. Говорит — и вдруг понимает, что именно это Феликс и хочет сделать. Хёнджин без раздумий хватается за лезвие, что прижато к веснушчатой щеке, вырывает нож и отводит ладонь в сторону. Феликс победоносно улыбается. Какой хороший. Он аккуратно забирает нож обратно, делает шаг вперёд и привстаёт на цыпочки, целуя подбородок, на который брызнуло. Хёнджин почти рассыпается. Он позволяет обнять себя и бормочет, уткнувшись в цветущую хризантему: — После всех вывихов, травм, падений, после всех драк, выламывающих кости, я почему-то сломался лишь один раз — когда ты меня обнял. Феликс не убегает, хоть и боится. — Уйди из школы, Феликс. Пожалуйста. — Хорошо. — Правда? — Мне здесь очень страшно. Я ещё три дня назад попросил маму перевести меня. Хёнджину так хочется откусить его лицо и спрятать кусочек в кармане вместо таблеток. Но он лишь сильнее прижимается, читая за Феликсом стишок, собранный из всех щелей школы. “ваббаджек околдовал полудохлых щенят: «мы не строим надежд, мы не видим планет». ваббаджек унял боль полумёртвых зайчат: «мы не видим надежд, мы не строим планет». ...1999, ваши наверняка уже сдохшие друзья” Звери и смерть. А потом Феликс исчезает. Хёнджин всё так же попадает в драки, пьёт молоко, живёт в кабинетах, избегает родителей, ждёт его звонка, слушает, как Минхо щёлкает ручкой, катается наперегонки с Чонином, пока не получает весточку. Неплохую такую весточку — кулаком по носу. Бан Чан прибивает его к стенду с расписанием и плюётся: — Ублюдки. Не зря Чонин меня боится. Возраст меня больше не спасёт, но я всё равно выпотрошу его, как найду. Ты не знаешь? Иди, блять, к Бэм-Бэму. Хёнджин несётся туда, вниз по лестницам, где скончалась маленькая жертва Чанбина и Бан Чана. Из шкафчика вываливается тело — будто смятая хризантема. Рядом на скотч прилеплен цветной рисунок на жёлтой бумаге. Забытый скейтборд закатился под лавку. Хёнджин падает на колени. Не двигается где-то час, смотрит на чужую, снова холодную руку Феликса, сжатую, как цветок в полночь. Изредка моргает, едва вздыхая. «Правосудие не восторжествует».