Семь вечеров

      В маленьких мальчишеских руках хурма смотрелась особо ярко и сочно. Ребёнок довольно щурился, откусывая и чувствуя, как спустя мгновение колюще дубели язык и десна. Неспелая вязала рот, не жалея, но мальчугана это явно не смущало, он наслаждался даже такой. Тугой и хрусткий плод был похож на остывшее на ветках солнце, еще немного и вызреет — раскроет всю свою сладость, нужно только лишь подождать. К зиме, когда все остальные деревья отдали, что могли, она последняя радовала глаз и вкус своей свежестью. Сок слабо, как нехотя, стекал по не к возрасту грубой коже, а мозолистые пальцы были такими белыми на янтарно-оранжевой кожуре. Невольно думалось, может, и правда ёкай, только добрый. Хотя какой там добрый, дрался больно даже по мелочи, но старший брат его все равно валил, еще не наученный поддаваться. Тобираме шло улыбаться так, как он любил это делать – тихо, больше прищуром, чем губами. Уголки их, тресканых, еле поднимались вверх, пока глаза, раскосые миндалины, становились уже, прятались за прозрачными веками и белыми ресницами. Младший смотрел куда-то вдаль, поверх его головы и думал о своем, стоя на раздвоении ствола и упираясь ногами в обе косые ветви, чтобы было удобно. Он еще мал, но ему ничего не стоило взбежать вверх по дереву, даже хрупкому, и Хаширама, честно, завидовал. Сам-то иногда до сих пор давил так, что древесина под ногой потрескивала.       — Ну, чего там! Соспела что ли? — брат не ответил, рот совсем завязало, да и времени ответить не дали. Юнец с короткого разбега взлетел наверх, чуть не спихивая, но тут же со звонким смехом помогая удержаться и в этой возне встать удобнее уже вдвоем. Один черт, малой ускакал по пологой ветке дальше, отчего она начала опасно раскачиваться к концу. Тот медленно присел на корточки, как у реки на рыбалке, и притих. Ишь, довольный, со своей хурминой, значит, вкусная, пальцы облизывает, косточками вниз плюется. Старшему невдомек, что ему просто уже рот так завязало, что говорить невмоготу. Хаши тоже потянулся, сорвал обманчиво рыжий плод и, полный приятного предвкушения, коснулся зубами трещащей от напряжения кожурки, пытаясь отхватить побольше. Зря, очень зря. Мальчик скривился, как косточка персика, а потом снова расхохотался и недожёванные кусочки оранжевой мякоти чуть не перевалились через немеющие губы. — Фу, Тора! Она ж еще вязучая! Как ты ее ешь!       Малой от такого лица и нытливого тона прыснул сквозь зубы и оголил их прямо с набитым ртом. Верхний недавно выпал и, еще не привыкший к этому Тора только и успел, что прикрыть рот рукой, чтобы ничего из него не вылетело. Хаширама проглотил свой кусок и сел на рогатину веток, чтобы не рухнуть от собственного заливистого смеха. Ну, какой из братца ёкай? Разве что очень глупый, беззубый. Скоро второй выпадет и, пока не вырастут, можно будет дразниться. Сам-то уже зубатый, резцы успели смениться. Тобирама очень смешно дуется, всегда такой серьезный, собранный, а тут губёнку оттопырит, нахохлится, как воробей, и ходит мрачной тучей. Хотя старший его все равно разболтает. Вот пить дать, разболтает! За полдня! Им все равно вместе работать, дел дома всегда много – клан большой, лишних рук не бывает от мала до велика.       — Прекрати ветку трясти, анидзя! – половину слов все равно прожевал, зато красноречиво схватился свободной рукой за дерево, пытаясь пересесть и не грохнуться. Тора насупился и возмущенно сверкнул глазами, прямо как отец иногда. Только у Бацумы глаза темные, глубокие, а у брата под косыми лучами холодного, откровенно зимнего солнца голубые-голубые, с лиловыми прожилками. Повернет лицо к свету – станут алее, еще прозрачнее. Ни у кого таких нет, наверное, даже у Ками. Хаши невольно любуется. Его они не пугают, как некоторых, и когда непроизвольно дергаются или мелко покачиваются тоже. Младший щерится. – Не нравится, отдай, раз сорвал.       — Зуб в своей не оставь!– только подразнился. Отдавать Хаширама, конечно, не будет, сам доест даже такую вяжущую. Ишь, добро разбазаривать, голод не тетка, а до ужина еще дожить надо, им никто просто так ничего не даст, а если стащить попробуют, то по рукам только отхватят, если не по шее. – А то проглотишь, и он у тебя в пузе прогрызет дырку!..       — Дурак ты, такого не бывает! – перебил его братец, но его задело. Знает же, что старший придумывает, а по спине все равно неприятные мурашки.       — Еще как бывает! Ты шрам у Киоши видел? Видел? Дырка круглая прямо посреди пуза! — не унимался Хаши, делая такую моську, словно малой отказывается видеть в нечто воистину ужасающее. Страх вперемешку с непониманием и удивлением отпечатался на смуглом разрумянившемся лице.       — Врешь все! А Киоши саем пырнули, вот и шрам круглый! – все, Тора в нем окончательно разуверился, но вошел в раж спора, да и рот почти развязало. Только вот такие аргументы крыть старшему оказалось нечем, кроме как нагнать печали и драматизма со словами «ты ничего не понимаешь», чтобы брат разошелся сильнее, а потом сам утих, не чувствуя победного ощущения, что его переспорил. Ничего, Кавараму проглоченными зубами пугать будут уже вдвоем, он про эту историю ничего не знал, а дырку у подростка видел. Доживут до этого момента или нет, их сегодня как-то не особо заботило. День больно погожий, хороший, да и их пока не снарядили ни с каким отрядом. Они оба уже ходили вместе со взрослыми, знали, как ценно блаженное время дома…       К вечеру холодало, но, если сбиться на футоне втроем, а еще лучше – организовать себе гнездо, будет вполне себе хорошо. Вчетвером совсем тепло, но простуженный Итама спал с матерью. Ох, как она ругала их за то, что не уследили за несмышлёным шкетом. Его-то ругать бессмысленно, от горшка два вершка, а вот старшие могли бы быть и внимательнее. Каварама, правда, тоже как-то сомнительно втягивал носом сопли, но Хаши клялся, что знает, как это исправить. Но завтра. Сегодня, дескать, голову хурмой так связало, что он не соображает. Тора грешил на то, что брат просто брешит, а завтра с утра пораньше побежит мучить взрослых вопросами. Так, из чистого интереса, чтобы не пошли сами смотреть. Белобрысый проходил всю эту схему на себе и шиш с маслом еще раз поведется. Только малые все еще наотрез отказывались верить, что Хаширама преисполнен в своей хитрой дури, а отнюдь не мудрости и вселенских знаний. Нет, знаний у анидзя тоже достаточно, но глупостей больше.       Впрочем, насморк совсем не помешал Кавараме забиться между ними, свернуться в калач, прижавшись спиной к всегда теплому, как печка, Торе, и уснуть. Он лежал немного ниже, что старшие над его головой могли периодически шушукаться меж собой в тусклом свете догорающего свечного огарка. Хаши прислушивался к сопению и начинал понемногу хмурить брови. Ему не нравилось, как брат дышал. Мальчик аккуратно наклонился, убрав руку, подпиравшую ему голову, и прижался губами ко лбу. Температуры нет и хорошо. Под дерганным светом свечи медового цвета кисть тянется, чтобы жестом позвать склонить голову. Тобирама не сопротивлялся, давая старшему убрать отросшую светлую челку и повторить ту же самую процедуру. Неизвестно, откуда брат взял привычку проверять жар именно так, не хватая пальцами за запястья, как это делал отец, но это было приятно. Почти так же, как мамины редкие поцелуи.       — А ты знаешь, что старые персики и хурма становятся дзиммэндзю? – вдруг невпопад шепотом спросил Хаширама. Первое, что пришло в голову. Это даже не было правдой, но опыт подсказывал, что Тора намного проще уснет под какую-нибудь небылицу. Пора уже, а то лежит, монотонно расшатывает передний зуб двумя пальцами, и не собирается. Видно же, что хочется, глаза щелки.       — Дзиммэндзю? – в голосе мелькнула заинтересованность, судя по тону, он еще даже не знал, что это, но определенно хотел послушать.       — Да. У них плоды похожи на человеческие головы, а цветы на лица, — пояснения добавили на полусонную моську лишь скепсиса.       — Персики похожи не на головы, а на… — пришлось умолкнуть, Каварама между ними завозился, укладываясь поудобнее, чтобы упереться макушкой в Хаши. Хотя тут и договаривать не надо, и так всем все понятно.       — Ты просто видел только молодые персики, — еще тише вставил свое авторитетное заявление мальчишка. Не поспоришь. И уверенность в темных оленьих глазах такая же. — Эти растут далеко на юге, я слышал, что когда-то, до всех войн, были целые сады, полные ими. Так красиво.       — Только если лица красивые. Как твое. Или мамино, — пальцы опять потянулись шатать зуб, Тора тоже решил улечься поудобнее на бок, обнимая их общего младшего свободной рукой. Хаширама обнял своей поверх, так на сон настроиться проще.       — Еще красивее! – он тут же осекся со слишком громкого шепота. Брат смотрел на него своим фирменным взглядом, как на глупого, с очень явным недоверием. Еще слово и они поспорят о том, есть ли кто в принципе красивее матери, исключая разве что всяких местных Ками и то не факт. — А еще я слышал, что они умеют смеяться. Звонко, как колокольчики.       — Тогда точно как твое, ты так смеешься. Но я бы твою голову есть не стал, — половину слов мальчуган опять сжевал за своей занятостью зубами. Лежит тут, голову к подушке прижал боком, во рту у себя беззастенчиво ковыряется, еще и говорить пытается. Тора в своей голове уже успел обрисовать картинку лоснящихся восковых цветков хурмы с их толстыми мясистыми лепестками, межу которыми вместо завязи и тычинок выглядывает лицо брата. Такое открытое и улыбчивое до ямочек на щеках, глаза жмурит, что их за ресницами не видно и светится теплым светом. А потом цветы обязательно всем своим скопом заливаются хохотом, открывая еще нескладные детские зубы. Красиво. Действительно красиво. Глаза сами захотели слипнуться, чтобы не отпускать причудливый образ в полудреме. — Расскажи еще.       — У них и косточки в форме лиц, смешных таких. Сморщенных, как у младенцев… — Хаширама любил рассказывать сказки и небылицы, что-то генерировать на ходу, сочинять из кусков настоящих легенд. Забавный талант, языком болтать, приятный, редкий, его хотелось слушать. Он увлеченно шептал о добрых богах и людях, чакра в которых текла так же легко, как соки в молодых деревьях или ручьи по весне. Пускался в истории о страшных дзями и старых они, как ко-дама вели за собой через лесные чащи, а безымянные духи бдели из древесных крон. Как по мановению руки вырастали рощи, в глубине которых можно было отдаться медитации настолько, что становится слышно, как по цветам ходи мошкара. Все это сплеталось в историю, теплую, живую, совсем стирающую границу между реальностью и сном для обоих. Хаши бы и не прерывался, если бы Тобирама не завозился снова.       Мальчишка, расставляющий ловушки не хуже взрослых, с сонным «анидзя» протягивал брату молочный зуб и лениво тер опустевшее место в десне языком.