Семь вечеров

      — Да не трясись ты, — след маркера по коже вместо ровной линии дергано уходит росчерком куда-то наискось.       — Не могу, мне здесь щекотно! — Хаширама рефлекторно прижимает к телу руку, пряча подмышку, но быстро раскрывается снова, отводя плечо в сторону. Отступать уже некуда, шея и грудь уже разрисованы ходом сосудов и нервов. — Прости.       Он виновато тупится, пока брат оттирает спиртовой салфеткой лишнюю загогулину и заглядывает в положенный рядом с распластанным по кровати телом анатомический атлас. Без очков и линз Тора начинает щуриться пуще, чтобы рассмотреть, что там мелким шрифтом обозначено на рисунках. Стоит карим глазам заметить это, напускная вина меняется слабой укоризной.       — Куда подглядываешь, — старший осуждающе цыкает. Была же договоренность, что забыл — спрашиваешь. Он тут объект учебно-закрепительного процесса, а не современного искусства.       — Я тебе уже говорил, что ненавижу руку? — не вздыхает, морщится, перехватывает локоть и отводит вверх, чтобы нормально дорисовать то, что хотел.       — Устал считать, сколько раз. Давай, на чем споткнулся, — Хаши, само спокойствие, откидывается назад на подушки.       — В каком порядке отходят ветви подмышечной артерии в подгрудном треугольнике, — признается. Его "консультанту" бы сейчас самому вспомнить, в каком.       — Нащурить успел? — после кивка старший продолжает свою любимую шарманку. — Тебя так, как я спрашиваю, сейчас не спросят. Зато потом на оперативной хирургии будет легче.       Чтобы заглянуть, приходится очень глупо наклонять голову и вертеться. С внаглую сидящим на нем верхом и всячески мешающим младшим миссия невыполнимая.       — Красиво рисуй, мне этим всем еще хвастаться... Ай-ай! Опять по щекотному!       Тора фыркает, открывая маркер другого цвета.       Между ними разница в два курса, что Тобираме только сдавать, Хашираме по большей частью вбили в подкорку. Два года назад он точно так же перед сессией мучил несчастного старшеклассника, когда приехал домой на праздники. Сам ходил изрисованный, брата изрисовал, а теперь история повторяется, но уже со сменой ролей и на съемной квартире.       Хаши, как приличный человек, халтурит медбратом, Тора за деньги строчит рефераты, рисует альбомы по гистологии, диктует экзамены, оба на повышенной. Еще и родители подкидывают деньжат. Сносное подспорье, чтобы переехать из общаги на съемное жилье. Скромное, зато без соседей. У них и так с этим всем друг на друга времени мало.        Старший гладит брата свободной рукой по бедру сквозь ткань мягких домашних штанов, иногда сжимая, и радуется, в общежитии так его не потискаешь. Тот тем временем уже закончил с хитросплетениями сосудов и нервов подмышечной области и перешел на руку. По плечу рисовать хорошо, сразу видно, где все межмышечные борозды. Сконцентрированный такой, любоваться одно удовольствие. На занятого своим делом Тору любоваться одно удовольствие. Жаль, только, что на сегодня они с этим уже закончат, вставать рано.       — Границы сердца отметь, ты этого еще не сделал, — с плечом после подмышки брат расправился быстро. Да там и рисовать не особо много, а сосуды и нервы предплечья остались на руке с вчера.       — Стандартные? Зачем, я их и так помню, — младший привычно нахмурился. Почти девятнадцать лет пацану, а уже морщина меж бровей скоро будет.       — Нет, мои. Помнишь, я тебе в том году простукивал? — и взгляд у Хаширамы такой, искренне ожидающий, расстроится ведь еще, если не вспомнит.       — А... — лицо просветлело отстраненным осознанием. — Так?       Нащупав пальцами второе межреберье справа от грудины, молодой человек плотно приложил к нему фалангу пальца одной руки, а средним пальцем другой начал по ней постукивать, как молоточком. Он медленно смещал эту конструкцию из рук по межреберью внутрь, пытаясь вслушиваться в извлекаемый звук.       — Так, только ты бьешь неправильно, — взяв бледные кисти в свои, смуглые, старшекурсник поставил бьющий палец так, чтобы он ударял ровно по центру и не наискось, а перпендикулярно. — Повтори вот здесь. И здесь. Слышишь разницу?       Хаши, вместе со своей кожей сместил руку чуть в сторону на два удара, и обратно.       — Слышу, — голубоватые в комнатном свете глаза альбиноса зажглись искрой.       В том году старший еще в общаге полюбовно отмечал на белесом, судрожно учащем весь сном, казалось, знакомых дисциплин первого курса, теле и границы сердца, и легких, и сидел, подолгу слушал фонендоскопом. Иногда вел по этим границам поцелуями, если они в комнате были одни, и говорил, что они очень хорошие. Когда дошли до живота младший и вовсе перестал разбирать, где его просто тискают, а где пытаются пропальпировать.        Хаширама сейчас не углублялся в то, как именно держать руки и что первым по правой стороне ищут уровень стояния диафрагмы вместе с другими тонкостями, этому еще научится. Ему просто хотелось закончить день на чем-то очень хорошем.       — Здесь что? — брат кладет уже обе руки на бедра.       — Аорта. — горячая ладонь скользит по груди в сторону, на межреберье ниже и снова под тихие удары вовнутрь, и так с каждым словом. — Правое предсердие, здесь тоже.       Его рука колеблется и собирается идти налево. Брат уже перекладывает свои выше, на тазовые кости, огладив их дуги перед тем, как убрать и схватить младшего за пальцы. Он ведет ими вниз и прижимает, накрыв, где-то над шестым ребром.       — Сначала прощупай верхушку.       Тобирама под этот спокойный тон замирает, смакуя ощущение, как сердце колотится под подушечкам, толкаясь в грудную клетку. Младший склоняется вперед, стараясь сильно не опираться на грудь и, боднув Хаши лбом в лоб, мягко целует.       — Давай закончим на сегодня, — предложение еще не прозвучало, а смуглые руки уже сомкнулись за его спиной, притягивая лечь и завалиться совсем, сплетшись в клубок до утра.       — Если на тебе отпечатаются маркеры, я не виноват, — брат ворчит на ухо, довольный таким исходом и прижимается губами к щеке.       — Учти, послезавтра мы пройдемся по кровоснабжению и иннервации нижней части. Дай свет выключить, — Тора завозился на месте, пытаясь встать, пока совсем не пригрелся. Конечно, его отпустили, на секунду скорчив расстроенную мину.       — О, буду не против порисовать более подробно, чем когда это повторял я, — в голосе заиграли смешинки, потертые щелчком выключателя.       — Я тебя люблю, но ты все еще идиот... — обратно в постель второкурсник забирался уже в полной темноте.