Черствость

Не раб — я человек. Могучий, грозный и обитый Сейчас ораторствует век, Индивидуальностью изрытый. Мне все дается воссоздать, Как божество в своих садах, Мне чуждо робко умирать, Как не в блюстительных мирах. Я златой ручкой помашу — И подвиг грозно зазвонился, Я тернии вина душу — И Бог твореньем искусился. Смотрю — в обрыданной сребром долине Стоит поникший мыслей незнакомец, Созвездье утонченностей, главу склонив к перине, Вершат, что дивится морозец. Он может думать, может извиваться, Разделывая пируэты ручкой бархата, И жизни думочки складнеют излагаться, И подвига многоступенчатая длань распахнута. Смотрю — в нахмуренной рокотами долине Идет еще один злаченный пиршествами незнакомец, Неся с с собой миросоздания в графине, Жуть полненький, развязный богоносец. И что же это? — Балюстрада жалостных реалий Впивается в мой уж прескудный мозг — Теперь мне уж не до величественных талий Той жизни, чьей судьбе претит острог. А я красиво облизал портрет — Уж кто-то сбоку сделал это ранее, Я с гулким хохотом ласкаю пистолет Кулис, где одинокое сияние. Вся наша численность дошла до неприемлемости, Где индивид мой с отголоском грусти, чванной, слаб — Пропало все, нет той было уверенности, Ведь поумнел: не человек — я раб.