Кэртианский балаган

«Дорогая матушка!» Выведенные аккуратным, по-школярски округлым почерком, обрамленные вензельками и завитушками, эти слова красовались на самом верху страницы. Еще два листа, скомканные, валялись под столом — «Мама!» (зачеркнуто: слишком просто), «Дорогая мама!» (посерьезнее, но все же не то — смял и отбросил, потому что решил на третий раз писать уже набело, без черновиков), «Любезная графиня» (ага, «довожу до вашего сведения….» — звучит ужасно, выглядит еще хуже; этот лист Арно забраковал первым). Теперь Арно тщательно, медленно вырисовал эти буквы, нарочно делая их крупнее и отчетливее, чтобы заняли побольше места; потом одернул себя, устыдился — в самом деле, вышло ребячески, сам почерк от усердия как будто сделался более детским — а ведь думал, что уже из него вырос: сколько кратких записок, отчетов, донесений он насоставлял за годы службы, приучился писать мелко, убористо, наскоро, смазанно, вытягивая в узкую линию хвостики фраз. И что же, теперь — вот, пожалуйста: ниже обращения лист оставался пустым. Глупо ведь, право! Но что напишешь? Как объяснишь? — Я даже не знаю, с чего начать! — возмутился — попробовал возмутиться — он, когда еще надеялся, что Ли получится переубедить. — Начни с начала, — посоветовал тот. Начать с начала, легко сказать: «Дорогая матушка… Началось с того, что на Мельниковом лугу в тот день, в самый разгар сражения — о сражении, кстати, договорились, что расскажем в другой раз, — начался смерч…» Ну да, началось с того, что начался смерч. Чудовищно. Арно вздохнул и придвинул себе второй чистый лист: назло начнет не с начала, а с середины. — Некоторые, назовем их так, авторы, — говорил когда-то их домашний ментор по словесности — мэтр имел в виду, конечно: «писаки, борзописцы», — некоторые лепят описания природы бездумно, как попало, раздувают их на две, три, пять страниц, не оглядываясь на то, не заснет ли читатель над книгой. Но пейзажи, введенные изящно, способны украсить собой, оживить и расцветить самый скучный текст. «Знаешь, матушка, у них там, — «у них там»: Арно не покривит душой, а мама сделает вывод, что в Дриксен, где же еще, — растительность и вообще природа похожа на нашу, но не во всем. Представляешь, маковые поля совсем как у нас — не знаю, кстати, ты замечала, что если пройтись по такому, то потом клонит в сон? — Дома Арно и сам не замечал, а теперь… не очень-то хотел, если честно, вспоминать тот случай. — А вот зерно другое. Встретилось целое поле какого-то удивительного злака: стебли толстые, чуть ли не до небес, точно выше головы, листья жесткие, мясистые, колос большой, а зерно можно есть сырым. Никогда такого раньше не видел — хлеб вроде получается вкусный, еще размалывают и варят как кашу». Ну вот, теперь получилось похоже на учебник по землеописанию — уныло и сухо. И снова — не нужно ведь маме знать, кого еще Арно встретил на том поле. Ведь не поверит. Может быть, только Ли бы поверил. Ли даже не стал смотреть. Арно сразу же, как вошел, хотел ему рассказать все честно — Ли не слушал: вбил себе в голову, что Арно вместе со всеми вернулся из дриксенского плена — значит, вместе со всеми и был все это время в Дриксен, в плену; а что интересного в плену? Арно нащупал в кармане этот обглоданный, обгрызенный, засохший колос, «початок», как там называли, — чудом не выбросил, зачем-то припрятал, как будто наперед угадал, что понадобится; вытащил, показал Ли, почти сунул под нос: — Смотри, какие у них там злаки: странные, правда? Никогда не видел таких! — А, — Ли рассеянно повертел колос в пальцах, толком не взглянув. — Камыш какой-то? Рогоз? Ступай-ка пиши! А кстати, этот колос-то оказался единственным, что осталось у Арно оттуда — единственным доказательством, что ему все это не приснилось. Даже сапоги — и те пропали, слетели где-то, и Арно явился в ставку — смешавшись с теми, кто возвращался из плена, — верхом на Кане, но босиком. …так вот, началось правда с того, что на Мельников луг обрушились смерчи (набив руку на описаниях природы, Арно теперь легко подобрал изящное слово: обрушились). Дождь лил сплошной стеной, ураган сбивал с ног, люди падали, кони вязли в грязи; мимо пронеслась пушка, еще одна, вместе с лафетом, груда бревен, надутое парусом полотнище палатки, вырванное с корнем дерево; кто-то — кажется, дрикс — позвал было на помощь, Арно было подал ему руку, вытащил, тот было ухватился за стремя — потом как будто ослаб и отстал. Налетел новый порыв ветра, швырнул в лицо пыли, закружил, повлек за собой — Арно сидел, приникнув к шее Кана, крепко вцепившись в него, обнимая, и совсем перестал разбирать, где земля, где небо, что вокруг, есть ли вокруг хоть что-то, на этом ли он еще свете; в ушах свистело, глаза застилал дождь, и все вращалось, и летело, и грохотало; и… и… и… …и закончилось. Солнце светило по-летнему ярко, дождя и ветра как не бывало; мирно зеленела трава — проморгавшись, Арно поразился, насколько сочной она казалась, — темнел невдалеке лес. Кан, брезгливо переступая, как будто отряхивая копыта, отодвинулся в сторону, и Арно увидел сначала бесформенную кучу черных тряпок и только потом сообразил, что это тело: похоже, они с Каном ненароком, не уследив в суматохе, затоптали какого-то бедолагу, причем не военного — одет тот был не в форму, а в широкий балахон: то ли рясу, то ли плащ, — который скрывал его целиком. Из-под полы балахона торчали добротные сапоги из выделанной кожи. Арно спешился, нагнулся, на всякий случай проверил, не жив ли тот — нет, все было кончено: что же, не повезло; да и как он оказался на поле боя? — закрыл несчастному глаза, накинул ему плащ на голову. Сорвал пучок травы — обтереть Кана — и, выпрямившись, огляделся. Местность была совершенно незнакома: ни ближайших холмов, ни лагеря (лагерей: ни своего, ни вражеского), ничего, что с той и этой стороны границы так тщательно изображали на картах. Да, лес, тут же поле, совсем близко деревенька, ухоженные домики, заборчики, пасторальные огородики, сады, поют птицы, кудахчут куры. От леса к Арно с Каном уже спешила старуха, наряженная в такую же нелепую рясу, только поцветастее и поопрятнее, и остроконечную шляпу, а от деревни к ним направлялись трое — Арно сначала показалось, что это дети, но, присмотревшись, он понял: нет, взрослые, солидные мужчины, должно быть деревенский староста с помощниками, — но очень низкого роста. — Такое чувство, Кан, что мы с тобой больше не в Марагоне, — пробормотал Арно, обтирая тому бока. — Полностью с тобой согласен, хозяин, — раздался над его ухом приятный баритон. Арно покрутил головой, пытаясь сообразить, кто же говорит; никого не нашел, и пришлось признать: разговаривает — Кан. Позже он узнал, что здесь разговаривают все — позже, когда он выяснил, что нет, не ранен, не бредит, не ударился головой, что все это с ним происходит на самом деле; когда успел чуть-чуть помародерствовать, сняв с трупа те самые первосортные сапоги (было неловко, почти так же, как в самом начале его службы, еще когда Арно состоял при генерале Давенпорте и, оправленный проводить фуражировку, по незнанию увел у местного крестьянина последнюю корову, — неловко и даже неприятно, но старуха его убедила); когда уже покинул гостеприимную деревню, отравился в ближайший местный город — искать способ вернуться домой. Разговаривали мыши. И львы. И тигры. И волки. И куклы: из фарфора, тряпья, соломы, металла. И крылатые твари, непохожие ни на кого, о ком Арно бы слышал или читал. Нет, у мамы в баснях все они, конечно, тоже запросто болтали — и спорили, и изрекали мудрые мысли… Но вот маме-то не расскажешь! Не рассказать — никому. Проще всего было бы, наверное, приврать: сочинить этот дриксенский плен, выдумать пару фамилий позаковыристее, кто будет проверять? Вспомнить, как сам развлекал Руперта — дриксенского пленного — в Старой Придде; перевернуть, описать, как дриксы развлекали его самого: обращались хорошо, показывали то и это, водили всюду, кормили, выдали одежду, фехтовали вместе… сапоги вот только потерял. …конечно, он когда-нибудь туда вернется: туда, где раскинулись до горизонта маковые поля и поля не то гигантской пшеницы, не то съедобного камыша; где со львом можно поговорить о морали, с куклой — о философии, а с Каном — обо всем на свете; где сапоги, как в сказке, переносят тебя мгновенно куда пожелаешь. Арно, конечно, найдет эти края снова: запомнилось, как объясняли — там вокруг пустыня, потом море — Бирюзовые ли это Земли, дальше ли, за ними, на восток… А здесь — уже обсуждали ведь, уже мечтали ведь об экспедиции — туда.