Кэртианский балаган

— Он врет, — одними губами сказал Чарльз. В другой раз, в других обстоятельствах Ричард бы не поверил: поверил бы не до конца, принялся бы выспрашивать, выяснять — откуда он знает, почему так решил. Но сейчас солнце так пекло, и рука так болела, и Ричард все никак не мог уложить в голове слова: Рокэ Алва… Первый маршал… принимаю… — что у него не осталось ни времени, ни сил не верить. Чарльз вообще был странным. Учился примерно, отвечал урок всегда так точно, словно видел правильные фразы прямо у ментора в голове, на фехтовании предугадывал движения противника за мгновение до, всюду успевал, со всеми понемногу приятельствовал, всех привлекал к себе — ненароком умел успокоить, поддержать. С ним легко было делиться сокровенным — как будто он подмечал в других тайные движения души, умел смотреть чужими глазами. Читал в сердцах. Имя у него было надорское, внешность — совершенно обычная, но Ричард никак не мог вспомнить таких надорских дворян, даже ординаров, даже из новой знати: загадка, секрет. Теперь вот, когда зачитали список, оказалось, что фамилия у него и вовсе кэналлийская — может быть, мать надорка, или кто знает, сам захотел называться Чарльзом, а не Карлом; хотя нет, имя ведь тоже прочитали — Чарльз; а титула и того, чей он вассал, Ричард не расслышал, пропустил. Удивительно, кстати, что он, с его-то талантами, занял не первое место в списке; оказался даже не в первой пятерке. — Ждет отказа, — продолжил так же неслышно Чарльз, отчаянно указывая взглядом на галерею. — Просись в Торку. Ждет отказа — до чего же унизительно! Ричард схватился за кинжал, чуть не взвыл от боли и отдернул руку. Ну конечно: какой еще подлости он ждал от Ворона? Сейчас Ричард согласился бы, начал бы подниматься на галерею, а тот — тем же небрежным, ленивым тоном — одернул бы: куда же вы, герцог, кто бы всерьез подумал, что Первый маршал возьмет в оруженосцы опального сына мятежника? Злая шутка, жестокая насмешка, еще одно издевательство от пособников узурпатора! — Дикон… — предупреждающе сказал Чарльз уже вслух, и в унисон с ним Катершванцы хором прошипели: — Рихард! Ну что же, Торка, да? Будет им Торка! — Видишь? Доволен, все правильно: все, как он хотел. Умей Ричард, как Чарльз, читать в сердцах, он бы, конечно, различил — по повороту головы, по позе, по тому, как Ворон встал, как повел рукой; но глаза у Ричарда уже застилала пелена, не то от ярости, не то от волнения, а не то от горячки — и он видел очертания людей, и галереи, и помостов, и плиток на площади размытыми, словно укрытыми кисеей, а слова слышал, как сквозь вату. Чарльз придвинулся, сжал его плечо и остался стоять рядом. Вот так же они и подружились — о, Ричард с ним дружил, не так тесно, как с Катершванцами или Арно, но довольно близко: да, Чарльз вот так же стиснул его плечо — после той истории, когда Арамона вдруг явился на урок землеописания, взялся допрашивать Ричарда и не успокоился бы, если бы гипсовый бюст не рухнул и не разлетелся в пыль. Они все тогда сидели в библиотеке: Чарльз сначала долго, долго смотрел на Ричарда, без жалости или сочувствия, но с задумчивым любопытством, а потом поднялся с места, подошел к его столу и сказал… что именно он тогда сказал, Ричард отчего-то не помнил. Как будто: …держаться вместе; или: …вы не один? Или, нет: …такие люди, как мы… Что-то ободряющее. Утешительное. Точно так же Ричард теперь почти не запомнил, чем закончилась церемония Фабианова дня. — Дикон, прости: два отказа подряд будут уже чересчур. Чарльз уже отпустил его плечо, уже оставил его, уже поднимался по ступенькам, когда Ричард наконец разгадал смысл его слов — как, задним числом, его разум расслышал и голос Ворона: «…прошу и выбираю Чарльза, кавалера Х…» Другого Ричард счел бы предателем: тот заморочил ему голову, вынудил отказаться, а сам занял место, предназначенное ему, Ричарду, по праву! Другого бы возненавидел, постарался бы забыть их дружбу, не подавал бы при встрече руки.