Маленькая страна

— ...вы понимаете, что вы были первыми братьями? — спрашивает Ваня Ургант, несёт дальше какую-то сентиментально-юмористическую чушь про других известных российских братьев (Сафроновы, Хуёновы, ещё кто-то там — да пофиг), Глеб вставляет реплики, призванные быть «в тему», — а Вадик выдавливает улыбку, пусть и понимает прекрасно, что в глазах она не отразится. А дальше улыбаться становится ещё сложнее, хотя он всё равно это делает: Вадик же не Глеб, которому позволительно быть мрачной похуистичной истеричкой. Вадик же, мать его, умный, Вадик же старший — был, есть и всегда будет. Чёртов Ургант решает поговорить не о чём-то, хоть бы о той же наркоте, на которой они с Глебом оба в девяностых сидели, а об их ебучем детстве. Нашёл же где-то, сука, старые фотографии, а с фотографий на Вадика издевательски смотрят два счастливых мальчика, темноглазый и светлоглазый, ещё не знающие, что десятилетия спустя их пути так болезненно разойдутся. Фанаты в зале кричат и рукоплещут, Вадик отшучивается, говорит что-то типа: «Мы тоже путаемся, кто из нас на фотографиях кто», а сам думает: «Как же мы докатились до такого, Глеб? Как?» Ургант плавно переходит на их сценические образы, спрашивает, придумывал ли им кто-то имидж; Глеб тут же отвечает, что нет-нет, господа телезрители, мы всё сами, и более того — ничего мы с Вадиком не согласовывали, каждый сам за себя. Даже сейчас, даже на передаче, призванной прорекламировать чёртов ностальгический концерт, мелкий говнюк не может не поершиться и не подчеркнуть лишний раз: «Каждый сам за себя, братец, и я вовсе не об одежде говорю. Ты — сам по себе, я — сам по себе». — Одевались кто во что горазд, — поддакивает с улыбкой Вадик. Потому что, дорогой братишка, в эту игру могут играть и двое. Хотя игра в итоге и не удаётся: Ургант отмечает, что уж больно похожие сценические образы у них для тех, кто отвечает лишь за себя, и ни Глебу, ни тем более Вадику крыть нечем. А потом становится совсем сложно: Ургант, дьявол его дери, просит их спеть что-то детское. Будто, блядь, Вадику мало сегодня сердце рвали, будто мало ему старыми фотографиями напоминали, что раньше-то у них с Глебом всё было хорошо. (Было, а теперь нет. В этом-то всё и дело.) В руках у Глеба, будто по волшебству, оказывается гитара. Вадик вальяжно кладёт ногу на ногу, снова растягивает губы в улыбке и смотрит, как Глеб перебирает струны. — Жизнерадостные песни, — конкретизирует Ургант под хохот зала. — В которых нет слов «опиум», «сатана»... Даже Вадику становится смешно. Не смешно, кажется, одному только Глебу: — А чем вам эти песни не нравятся? Опять Глеб небось думает, что его пытаются заткнуть, перекрыть его мрачно-творческой натуре кислород. Вадик снова смеётся — из принципа. Потому что — господи, Глеб, ну как можно быть таким… Ургант, видимо, понимает, что дело начинает пахнуть жареным, тут же сдаёт назад, говорит что-то о специфике «Агаты», о том, как интересно легла бы она на детские песни. Глеб, по счастью, ерепениться перестаёт. — Травка, цветы-незабудки... — запевает он. — ...мама печёт пирожки… — вторит Вадик, и на какое-то мгновение ему кажется, что он провалился лет этак на тридцать назад. — Есть ещё что-нибудь? — спрашивает Ургант минуту спустя. И Вадик решается. — А давайте, — решительно говорит он, выхватывая у Глеба гитару. — Есть ещё заготовочка. «Маленькая страна» — то, что надо. Может, хоть она выведет демонстративно отстранённого Глеба на эмоции? Вадик подбирает аккорды, следит краем глаза за Глебом; тот, узнав мелодию, внезапно как-то весь сжимается и опускает голову, однако петь начинает. Дав Глебу исполнить пару строчек самому, Вадик тоже включается: — ...там звери с добрыми глазами, там жизнь любви полна… Надолго песня не затягивается: Ургант как-то слишком резко прерывает их многократным «Всё, спасибо-спасибо», и Вадику кажется, что глаза у того повлажнели. Даже Урганта проняло. Один чёртов Глеб, кажется, совсем непробиваемый. Или всё же не совсем? «Может, братишка, мы с тобой и вернёмся ещё в Маленькую страну», — думает Вадик, когда Ургант с преувеличенной жизнерадостностью рекламирует предстоящий ностальгический концерт. У них ведь остался ещё хотя бы этот концерт. В конце концов, даже за один-единственный вечер многое можно изменить, верно?