если ты тоскуешь, то, пожалуйста, тоскуй не обо мне

иногда жизнь — это череда сплошных неудач. кэйа кривит губы и смотрит на кожу, что трещинами расходится, а в трещинах этих сесилии замурованные в рубин, в этих трещинах слабый отблеск травы-светяшки, что ночью тусклым светом бьётся. ком в горле от тех же пресловутых цветов и от иронии жизни хочется не то плакать, не то смеяться. кэйа выбирает молча проглатывать вязкую слюну и привкус крови, натягивать улыбку, как ежедневную маску и проверяет, не пошли ли трещины дальше, туда, где кожа вечно оголена. он затягивает покрепче корсет и слышит, как хрустит, — рубин? кости? он не знает, — что-то под ним. словно в одной трещине может появиться другая и кэйа развалится на кучу драгоценных камней. ложь, конечно, но странное желание проверить скребёт где-то внутри вместе со странным чувством. кэйа не уверен, что это любовь, хотя это было бы смешно. он не уверен, что это та самая «романтическая» любовь из книжек для мечтательных дам. кэйа хлопает себя по груди пару раз и дышать становится чуточку легче. кэйа проглатывает очередной приступ тошноты и даже если он живое доказательство этой старой, но неизлечимой болезни, то знает, это не более, чем форма проклятия. изменённая и завёрнутая в красивую упаковку из легенд, песен и небылиц. взаимность — роскошь. роскошь, на которую у кэйи не хватает вечно средств, поэтому он предпочитает вино взаимности. он мог бы пойти в «кошкин дом», но упорно идёт в «долю ангела». не то, чтобы у него были причины или надежды. дилюк за барной стойкой неизменный и привычный. улыбается, как подобает джентельмену, из вежливости всем, но улыбка чуть более натянутая, когда кэйа появляется, как и всегда. он даже не успевает открыть рот. дилюк знает, что тот будет заказывать. кэйа привычно тянет руку за стаканом, но трещина на коже идёт так не во время дальше, по голому запястью, и вместо крови падают лепестки и камни. и вместо небольшого успокоения кэйа ощущает лишь удушающий приступ кашля, но улыбка его, приклеенная к лицу прочно и надёжно, не спадает. он накрывает ладонью последствия до того, как кто-то, помимо дилюка, заметит. дилюк хочет за запястье схватить, но рука останавливается на полпути, так и не достигнув цели. и это так смешно, но кэйе отчего-то хочется лишь плакать. дилюк смотрит долго и пристально, наклоняется близко, опасно близко, но так их точно никто не услышит. ладонь накрывает чужую и кэйа убирает свою, позволяя скрыть последствия. — сэр кэйа, неужели вы не можете решить данный вопрос? он смотрит пристально, потому что уверен, кем бы не была его любовь, то наверняка ответит. уверенность разбивается о чужую улыбку: настоящую, но настолько болезненную, что дурно. дилюк смахивает осколки и лепестки, кэйа думает, чтобы выкинуть и удивляется, когда он убирает их. «зачем?», — думает кэйа, но молчит. вечер проходит паршиво, они так и не общаются больше. часы сливаются в дни, дни в недели. они делают вид что ничего не было. слишком чужие, либо делающие вид, что таковыми являются. кэйа видит, как трещины покрывают его тело, как в камне мерцают цветы, как те ломают рубин и лезут дальше. от еды уже тошнит. кэйа ест меньше, почти не пьёт и чувствует, что скоро, совсем скоро, он не будет больше как человек. человек ли кэйа уже? болезнь забирает его жизнь, но отчего-то кэйа не может эгоистично бросить дилюка со своим признанием и новой ношей. поэтому кэйа молчит. кэйа идёт в таверну, достаточно поздно, чтобы знать наверняка: доля ангелов не принимает клиентов. и всё же он хочет увидеть дилюка, словно одержимый навязчивой идеей. — мы закрыты, приходите завтра, — дилюк не оборачивается, пока кто-то, он уже знает, кто, не садится на стул. — лишь один раз, мастер дилюк, — смеётся кэйа и тот оборачивается, вздыхает и тянется к бутылке, пока чужая рука не останавливает его. — не сегодня. возможно, больше никогда. дилюк пристально смотрит, после обходит стойку и садится рядом. он закатывает чужие длинные рукава, стягивает перчатки, а после снимает свои. странный, дикий и абсурдный жест. дилюк растирает живую кожу и осторожно касается камня, всматривается внутрь. в то, что заполнили собой вместо крови, костей и мышц естество кэйи. и дилюк выглядит так, что кэйе хочется накричать на него, лишь бы не делал такого выражения лица., но не может. кэйа опускает голову и из его глаза текут слёзы. они оба знают, что если бы не их упрямство, то. было бы действительно всё иначе? дилюк касается ладонью щеки, стирает слёзы и второй всё ещё растирает запястье. кэйа льнёт, словно к спасению, а не погибели и внутри него всё трепещет от этого. «мне так жаль», — хочет сказать кэйа, но молчит. в пустой таверне они вдвоём и эти сожаления, обиды и недомолвки больше не имели значения. кэйа жмётся щекой к руке и впервые за долгое время ощущает, что дышать легче. он закрывает глаза и надеется. надеется, что утро не наступит, оставив их в этом моменте так долго, как это возможно.