King and lionheart

      В прошлой жизни они поначалу не ладили. Влад прекрасно помнил это; помнил и то, как ревновал Лале, осознавая, что Аслан неизбежно будет его конкурентом в борьбе за её руку и сердце. Они объединялись лишь изредка — например, когда Мехмед в очередной раз угрожал их любимой шехзаде.       Но прошло время, и многое изменилось; Влад и Аслан постепенно, незаметно для самих себя — или даже, скорее, вопреки самим себе — стали лучшими друзьями, чья близость не могла быть поставлена под сомнение. Они уже были друг для друга родными людьми, когда все эти ужасные события с головой захлестнули их обоих, не оставляя и шанса остаться в стороне от происходящего.       Лале. Лале каждый раз становилась камнем преткновения не только для них: в борьбу за неё раз за разом вступал жестокий сын султана, и каждая его выходка всегда была всё опаснее предыдущей. Готовый на всё, чтобы уничтожить своих конкурентов, он лишь из-за них поднял откуда-то из глубин истории уже казавшиеся всем далёкими воспоминаниями разногласия с Валахией, находя повод для того, чтобы разжечь войну и настроить двоих друзей-врагов друг против друга. «Если ты не можешь победить кого-то — просто найди того, кто может, и страви их», — так, нагловато усмехаясь, говорил наследник престола, глядя на всё это со своей позиции. Для того, чтобы устроить это побоище, Мехмед пошёл на то, чему уж точно не было прощения: однажды ночью он проследил за своим отцом до его покоев — в тот вечер Мурад отправился спать рано, не заглянув даже к наложницам из-за неважного самочувствия — и, выкроив подходящий момент, пронзил того кинжалом. Власть оказалась в его руках быстрее, чем кто-то смог докопаться до истины — и теперь ничто не могло помешать взбалмошному юноше в его злодеяниях. Лишь ради одной девушки этот ненормальный столкнул между собой две страны, уничтожая тысячи жизней; лишь ради одной Лале он поставил под удар множество своих людей, опустошая казну, разрушая целую империю…  Всё это — лишь ради того, чтобы в конечном итоге заставить подозрительного черновласого паренька и его рыжеволосого соперника сойтись в смертном бою. Просто тихо убить их, конечно, представлялось возможным, но было отнюдь не так интересно для его не вполне здравого рассудка.       Но все подчинялись. Подчинялись, свято веря в «единственный верный план наследника великого султана». Подчинялись, отказываясь признавать, что стали лишь пешками в жестокой игре власть имущих. Точнее, одного власть имущего против всех вокруг; для Мехмеда уже давно не было ни врагов, ни друзей — лишь разменные монеты, фишки на игровом столе, которые он с лёгкостью пускал в расход при надобности. Для Мехмеда существовала лишь она; только она была его слабым местом, той, чьей жизнью он, при всей своей жестокости, не стал бы играть; только с ней он был искренен, только ей был готов открыться.       Но Лале не стала его жестокой соратницей: даже видя происходящее, она по-прежнему отказывалась быть баш-кадын, по-прежнему отвергала пылкую страсть, что самый ужасный из всех известных ей злодеев испытывал по отношению к ней одной. Взор карих глаз оставался таким же холодным, как и прежде, когда она в очередной раз произносила своё «нет» в ответ на самые чувственные его признания. Лишь один способ захватить власть над нею всё ещё был в его распоряжении — самый коварный, самый тёмный, который почти наверняка ранил бы её чувства, но, тем не менее, единственный, что мог подействовать: вынудить её принять его предложение, расправившись с двоими самыми близкими ей людьми, Владом и Асланом. И Мехмед не погнушался прибегнуть к этому выходу.       То сражение, несомненно, было подстроено, продумано с точностью до движения: султан специально создал такую ситуацию, при которой их столкновение на глазах у Лале было бы неизбежным, обманом заманив их, уже неизбежно ставших врагами, в то же место, куда он «случайно» привёл шехзаде. Обмануть их всех было, право, так до нелепого просто, что правитель едва ли не со смехом взирал на разворачивающееся действо. Он не зря сделал ставку на гуманизм и добрую душу девушки — та с наивной лёгкостью поверила его словам о том, что парни собираются устроить своеобразную дуэль, потому что «лишь одному из них есть место в этом мире», согласившись последовать за ним на поле сражения, и кажется, действительно уверовав, что он хочет ей лишь добра, хочет только, чтобы она не допустила жестокой битвы между её дорогими друзьями или, по крайней мере, смогла бы увидеть, как та происходит и, быть может, смогла бы помочь хотя бы одному из них в случае необходимости. Не прогадал Мехмед и в том, что касалось действий самих воинов — те делали всё как бы в точности по его плану, интуитивному, но, вместе с тем, выверенному до мельчайших деталей.       — Ты?.. Ненавижу тебя, чёртов осман! — вскричал Влад, едва завидев Аслана, — Сразись же со мной, подлец!       — Ты, предатель… Я не хотел бы тебя убивать, но этот день станет последним в твоей жизни! — отозвался его оппонент.       Они решительно двинулись друг на друга; казалось, ни один из них уже и не помнил, что связывало его со вторым прежде. Их взгляды, непривычно тёмные и тяжёлые, будто бы ещё больше сгущали тучи, которые и без того нависли над их головами — день выдался пасмурный. Это сражение, вероятно, даже они сами в глубине души считали бессмысленным, но каждый преследовал свою правду, каждый был верен своей стороне. А Лале, находившейся чуть поодаль, только и оставалось, что испуганно наблюдать, моля всех богов пощадить их обоих.       Оба юноши выглядели практически в точности так же, как и в день, когда их пути разошлись; холодная смоль чёрных волос Влада практически сливалась с окружающим мрачным пейзажем, в то время как рыжие локоны Аслана своим янтарным сиянием контрастировали со всей этой тьмой и пустотой; лунные камни прозрачно-голубых глаз черновласого, при всей их усталости и апатичности, при виде его противника всё же загорелись первозданной яростью, в то время как в прежде ярких, но сейчас таких тусклых травянисто-зелёных глазах рыжего таилась какая-то странная, схожая с обречённостью, печаль.       Началось сражение. Влад нападал первым; Аслан как бы лишь защищался, понимая, что в ином случае его ждёт неминуемая смерть; впрочем, несмотря на его кажущуюся пассивность, они оба с одинаковой решимостью бросались в этот бой, ведомые каждый своими убеждениями. Аслан вступался за интересы Османской империи, Влад — Валахии, но ни один из них не осознавал истинной сути происходящего. Мехмед, вероятно, торжествовал в своём укрытии, упиваясь своей властью, видя, как двое его врагов намереваются убить друг друга. Ведь в этом хаосе битвы никто и не догадался бы ни о том, что он подстроил эту встречу, ни о том, что и вся эта война была в принципе его рук делом.       Один из предельно точных ударов, наконец, смог пробить защиту; тёмно-бордовая кровь полилась из раны на плече рыжего, заставляя того пошатнуться; впрочем, Аслан устоял на ногах и, игнорируя полученное повреждение, продолжил, теперь уже силясь перейти в нападение.       Лишь одного не учёл расчётливый ум султана: реакции Лале. Он ожидал, что девушка будет плакать, заливаясь безутешными слезами, понимая, что для одного из них исход в любом случае будет весьма печальным; предполагал, что она может разозлиться, может выйти из себя, впасть в панику, но он никак не смог бы предвидеть то, что случилось в дальнейшем.       Девушка вдруг сорвалась с места, резко и стремительно; уже через несколько мгновений она оказалась между враждующими. Одновременно с этим Аслан сделал энергичный выпад, надеясь пронзить плоть Влада своим мечом…       …поражённая лезвием оружия, Лале медленно осела на землю, истекая кровью; вскоре алое пятно растеклось по бежевой ткани надетого на ней платья, затем обагрив также и серую, какую-то тусклую почву, не покрытую даже травой.       — Лале! — в ужасе воскликнули одновременно три голоса. Первым к ней неуверенно приблизился Влад; затем и Аслан, осознавая произошедшее, шагнул ближе; самым последним, уже посылая к чертям все свои хитроумные планы, откуда-то из-за кустов выбежал Мехмед.       — Влад… Аслан… — слабеющим тоном позвала девушка, с трудом удержав взгляд на склонившихся над ней друзьях.       — Тише, Лале, тише, милая, лучше не говори ничего, побереги силы, держись, всё будет хорошо… — как-то быстро и неосознанно прошептал черновласый.       — Откуда ты тут только взялась?! — всё ещё не понял рыжий, — Хотя… Какое это имеет значение…       — Я любила вас… — вместо ответа тихо пролепетала Лале; веки её медленно сомкнулись, а дыхание постепенно утихло, и все трое присутствующих буквально могли почувствовать, как сама Смерть своими когтистыми лапами вцепилась в её душу, утягивая её куда-то далеко.       Лале умерла.       Это осознание они вдруг явственно ощутили на себе, точно удар молнии, точно резкий порыв ветра или поток ледяной воды.       Лале больше нет.       Больше нет той невинной девочки с самой лучезарной на свете улыбкой; больше нет её, такой светлой, такой прекрасной… Той, что всегда была такой невинной, такой очаровательной, что дарила им всем умиротворение и покой одним своим присутствием.       «Знаешь, я люблю весь этот мир», — таким неизменно оставался её ответ на все попытки узнать о взаимности их к ней чувств; и каждый, каждый из них осознавал — не получится, ведь она действительно любит всех и вся вокруг, без исключения, и чувство это — то самое, глубокое, непреодолимое, которое иные способны испытывать к одному лишь человеку.       Лале любила каждого из них, любила этот мир, любила даже самую тёмную его сторону. И, вероятно, даже умирая, она подумала отнюдь не о том, как жестоко с ней обошлась злодейка-судьба, а о том, каким невероятным, пожалуй, было раскинувшееся над нею бескрайнее, затянутое тёмно-сизыми тучами, небо…       На этот раз первым опомнился Аслан; вновь схватив свой клинок, он с отчаянием в голосе заявил:       — Будьте прокляты вы оба! Всё из-за вас… Всё из-за нас…       Уверенно повернувшись, он почти не глядя сделал ещё один взмах, и Мехмед, не ожидавший такого нападения, не успел увернуться; впрочем, уже через мгновение рыжий, окинув всё вокруг каким-то отрешённым взором, рассёк всё ещё окроплённой кровью двух людей сталью своё же тело, падая наземь рядом со своим недавним врагом, а ныне —  лишь ещё одной душой, для которой этот день стал последним в этом мире.       И тогда одиночество, болезненное, неизбежное, почти физически сдавило всё внутри Влада; лишь сейчас случившееся обрело для него ясность, достаточную для того, чтобы в порыве безумного отрицания упасть на колени рядом с тремя безжизненными уже телами: той, что стала для него смыслом существования, бывшего лучшего друга и извечного неприятеля.       Говорят, у вампиров, помимо всех прочих их свойств, есть определённые способности, связанные с предвидением будущего и его изменением. Влад, по правде говоря, никогда особенно тому не верил, ввиду чего и не спешил проверять, но сейчас, охваченный этой бесконечной скорбью, он, сам того не осознавая, отрёкся от своего скептицизма, отчего-то подумав про себя:       «Нам в любом случае суждено встретиться ещё раз…»