ДОРОГА В МЕНСОНВИЛЬ

      Мэнсон – один из самых удачных и концептуальных в истории рока «проект». Это достоверное отражение сути бытия человечества, которое можно интерпретировать как абсурдный театр в новаторской форме. Добро и Зло, Земля и Небо - такие понятия обобщает в себе музыкальная история американского мастера шок - рока, которая живет в трёх слоях атмосферы мирового шоу-бизнеса. Первый слой – музыка и лирика. Второй слой - эпатаж. Третий – слухи в форме мифов и легенд об иллюзорности которых в 1996-м году мало кто имел хоть малейшее представление. Третий слой - мой самый любимый, так как он не позволяет умереть таинственности в повествовании Антихриста-Суперзвезды, потому что этот альбом – бомба замедленного действия в руках невежественного христианина, это интересная идиллическая форма мести за человеческое лицемерие, соизмеримое разве что с газовыми камерами пришлых диктатур. Антихрист – это братская карательная операция для человеческих душ, открывающая чёрную машину времени, где в хищном прыжке притаилась зловещая тайна. А в этой тайне есть ещё одна тайна, а там ещё и ещё тайна, способная ослеплять и вводить зомбированную личность в заблуждение, дабы в темноте найти финальную зловеще улыбающуюся матрешку и в последней стадии высвободить настоящего себя. Никто и ничто не встанет на пути у нашей свободы владеть правдой об устройстве мироздания – истиной, которую человек нашел самостоятельно, а не те, кто порой не брезгует сексуальным насилием над маленькими мальчиками. Если нам всем сильно повезёт, миром будет править рок-н-ролл. В конечном счёте, дай Дьявол, цивилизацию возглавит искусство. Творческий образ жизни каждого гражданина Земли – вот что будет в далеком будущем, если конечно нам всем ооочень хорошо повезёт. Да придет Антихрист - освободитель!       С таким явлением, как вирус религии, я ознакомился, будучи учеником санаторной школы-интерната, где учились дети среднего материального достатка, а я и безумный Макс – сирота с отсталым развитием, были самыми бедными в классе, прямо как Кенни из милого американского городка Южный парк. Как выше упоминалось в предисловии, нас на протяжении всего обучения считали отстоями. Большинство руководствовалось позицией, исходя из которой, доминировало мнение, что таких детей как я с рождения необходимо отдавать на кормежку смерти.       Моя мать – в прошлом цирковая артистка, проработавшая воздушной гимнасткой на аренах СССР более 30-ти лет. В итоге получила травму позвоночника. Она свалилась из-под купола цирка и чудом осталась живой. Уже тогда, когда сын учился в восьмом классе, мама помешалась на религии и сошла с ума. Сначала ударилась в православие, потом в протестантскую струю адвентистов седьмого дня, примкнула к свидетелям Иеговы, потом в астрологию, потом в белую и черную магию. Нечистоты перемешались в мало что понимающей голове, и результат не заставил себя ждать. Нарисованные обитатели подземелья жили в лабиринтах детской психики, воевали там, совершали подвиги против жестокого, разрушающего природу человечества. Помню, был у меня маленький столик. В десять - одиннадцать лет я продолжал забавляться на нем. Мать, пока она сама и ее жизнь ещё не съехали с рельс, водила меня в творческие кружки. Там я генерировал первые эскизы уважаемых представителей нечистой силы. С пластилиновым счастьем я непринужденно дурачился, разыгрывая для себя и для мамы примитивные спектакли. Валентина имела честь наблюдать представления следующих содержаний: «Убийство одноклассников», «Мёртвый президент и Лиза», «Мой лучший друг - Фредди Крюгер». В настольных спектаклях маленький кукловод жестоко высмеивал неугодные ему понятия.       Однажды играя в театр, я показал маме сцену, в которой Иисус - трансвестит, исполняя роль учительницы, растлевал пятилетнего мальчика. По сюжету - все публично и на глазах у детей. Раскаиваюсь в спектакле. Подозреваю, что именно эта наивная детская игра хорошенько испугала мать и подтолкнула совершить первый шаг в религию.       Я непросто любил рисовать. К изобразительному искусству прибегал с ярой маниакальностью. Рисовал ящеров везде, где только мог. Прячась от желающей избить меня подвыпившей мамы, я закрывался в общественных туалетах, доставал из трусов тетрадь и ручку, после чего принимался творить дальше. Аналогичное действие происходило в стенах школы. Одноклассники в спортзале играли моим портфелем в баскетбол, а меня выгоняли. Я бежал в уборную, запирался в кабинке и сидя на корточках, брал листок в клеточку, вырисовывал групповое изнасилование школьной королевы стаей детенышей тираннозавра.       Ребенок активно строил личный мир, такой себе собственный маленький ад, где ему было хорошо, где он никого не боялся, где его никто не мог обидеть. В четыре года я изрисовал динозаврами все обои, в шесть лет эти обои были заставлены первыми слоями хлама. Мать обеднела. Поэтому, когда сыну исполнилось семь, она активно тащила домой всё, что можно поднять женской силой. Месяц пожирал неделю, а жизнь превращалась в желудок. Мама заполняла нашу комнату хламом, а я сидел за тем, зачем разрешалось сидеть беззащитному мальчику, рисовал немыслимых существ.       К четырнадцатому дню рождения комната разделена на четыре части – вдоль и поперек. Огромные деревянные баррикады разрезали пространство, причиняя всему, что у нас находилось, изуверский дискомфорт. Одна нелепейшая пластина пролегала по всей длине комнаты горизонтально в метре от потолка. Мать задумала сотворить там третью спальню для несуществующего брата. У нее образовался живот. Мать думала, что забеременела, а на самом деле это опухоль провозгласила себя королевой ее брюшной полости. У меня на глазах она постоянно трахалась с молодым двадцатилетним любовником, изменяя второму мужу по гражданскому браку. Мать надеялась завести еще одного ребенка. В отдельной истории из будущего выяснилось, что в ее матке все же созревал зародыш, который на каком-то месяце умер, сгнил, и, не подозревая наличия суровой реальности, мать еще очень долго носила его в себе. Выносила мама рак, а не брата. А я до сих пор, не знаю, правдивой ли была эта история.       14 лет. В полупьяном состоянии Валентина Николаевна приходила в детский лагерь «Ореховая роща». Чтобы читать бред о таинственной Анастасии, она уводила меня в полуразрушенную беседку. Царило безлюдье. В нелюдимом месте и в нелюдимом состоянии она предлагала мне испить несуществующего молока из своей маленькой уродливой недосексуальной груди. Она снимала с себя верхнюю часть одежды, обнажая отвратительно бело - рыбье тело, а я в ужасе убегал от неё и прятался в тёмных глубинах лагеря, дабы сам христианский бог затруднился меня отыскать. Чёрная часть автобиографии, смешанная со свежей спермой, выплавлялась на трупе мертвой старухи – саркастическая интерпретация жизни в жанре абсурда.       Очередная двухметровая деревянная махина разделила комнату поперёк, отделяя часть окна от входа. Около двери на подобии кровати спала страшная мать, а около окна на подобии кровати спал несчастный сын. Кровать сына – два поломанных холодильника с мертвыми крысами, соединенные червивой фанерой. В области «кровати» матери территории было значительно меньше, нежели в области «кровати» сына. Область матери включала в себя столовую и хранилище пищевых нечистот. Мать редко совершала покупки на привозе, потому что на привоз она ходила не покупать, а побираться. Иногда Валентина Николаевна прибегала к воровству. Торговки часто ловили ее на преступлении. Жирные бабы, как куры на лису, гурьбой накидывались на нее и избивали ногами. Сын стоял в стороне, рот как будто зашили, а сердцевина на разрыв аорты взывала о помощи. Никто не слышит. Взрослые бредут мимо. У них свои дела. На улицах Одессы доброте нет места. Дни заканчивались в отделении полиции. Лицо матери истекало кровью, а безрукая детская душа проклинала бога.       С каждым годом Валентина комично деградировала разумом и телом. Наряжалась донельзя стыдно и странно: длинные уродливые юбки из цыганского гардероба, черные джинсы обтягивали ее тонкие ноги и выпуклый живот, майки зарубежных производств, а также прочая приторная одежда из мусорников. С каждым годом она приносила в коммуну, и в нашу комнату, всё больше и больше выброса. Восемнадцать квадратных метров исчезли с лица пространства. В живых осталась жалкая горизонтальная щель шириной в полметра. Высота дегенерировала синхронно с шириной. Четырнадцать с половиной лет. Высота комнаты составляла менее двух метров из существующих пяти. Под конец ее жизни комнату трудно описать литературными словами.       Вещи! Тонны вещей! Гнилые вещи повсюду, гнилые вещи вдоль и поперёк, гнилые вещи гниют, воняют. Комната сдавливает, убивает. Степень бронхиальной астмы у неё и у меня вырастает из преисподних низов ада до святых высот коррумпированного неба. Сам ублюдок Иисус как юла вращается в свежей небесной могиле от незаконной громкости приступов удушья. Скорая помощь приезжает через каждые сутки. Приезжает днем в период жаркого солнца, и ночью во время танца звезд. Медсестра экипажа делает уколы в вену на кухне, так как в комнату они зайти не могут. Вены ребенка и вены матери синие от синяков и царапин из-за множества раз пролетавших мимо цели игл. Скорая, матерясь, уезжает. Ложимся спать средь тонны перепрелых тряпок в конуре, куда человек едва ли сможет пройти и то только боком, только в низком поклоне сужающейся безысходности. Полноценному мужчине к нам не протиснуться. Приступ через гортань легко залазит в легкие, а действие лекарства покорно отступает.       Относительно вещей мать не унималась вплоть до самой кончины, которая к превеликому счастью состоялась в 2005-м году, зимой, в декабре месяце. Я пытался ее остановить, пытался заставить прекратить этот деструктивный образ жизни, но каждая попытка заканчивалась избиением тяжелыми предметами по коленным чашечкам. Потом мать закрывала меня на ключ в комнате, а сама могла пропасть на пару недель. После того как заканчивались скисший рисовый суп и червивая рыба мне приходилось грызть мыло и заедать его выкручивающий вкус остатками зубной пасты. На протяжении скорбного периода сын плакал только два раза. Продолжительность плача – менее десяти минут. Плакал не из-за горести потери, а потому что остался один, было нереально страшно за пока не принадлежащую мне дальнейшую жизнь. Не хотелось умереть, валяясь под забором голодным, холодным и кем-то изнасилованным. В Одессе насильственный гомосексуализм среди бездомных процветает в духе американской демократии. Мать, как сказали христиане, ушла в ад - скончалась на квартире знакомых, у которых мы жили несколько месяцев из-за того, что ей казалось, будто нас хотят убить. Нас хотели убить в меньшей степени из-за квартиры. В большей степени хотели прикончить из-за антисанитарных условий. Мы кочевали от одних людей к другим, пока последние нас не спускали с лестницы. Неделями шатались по ночной Одессе, уходили в глубинные небезопасные районы, спали под лавками одиноких остановок. Голодным я клал в рот лед, сквозь зубную боль заглатывал протаявшую под нёбом грязную воду. Мать заставляла пожирать черный снег. После полуночи она уходила работать. Обслуживала водителей за городом, а меня заставляла прятаться за стволами деревьев. Облокотившись спиной об мертвое растение, я пролистывал промокшие тетради с рисунками. Рисунки динозавров оживали, говорили со мной, звали к себе. По ту сторону белого листа в клеточку нет боли. Спасали больницы, забиравшие в полуобморочном состоянии заблудившееся исчадие. Однажды один из маминых клиентов меня избил и попытался изнасиловать. Мать накинулась на него, и пока она вгрызалась оставшимися зубами ему в руку я, собрав последствия сил, смог удрать. На вырученные за секс деньги мать покупала алкоголь, сигареты и дешевую еду. Учащенная проституция – последняя крайность перед приходом старухи с косой, а ее дистрофическое порождение – это регенерирующая бумага, изрезанная ножами. Смертью мать меня освободила. Место на кладбище завербовал, похоронил по православному. Пару лет назад в день проводов, я несколько раз навещал её. Необходимо было заплатить работникам кладбища, чтобы они привели холм в порядок. После, года три, я не был у мамы.       Нужно вновь как-то явиться на почтение памяти, рассчитаться с землекопами, и мозолистые руки приведут надгробие в порядок. В прошлые посещения я оставался на пять - две минуты посидеть, попить прохладной воды, отдохнуть от жары, полюбоваться крестом. Примостившись на разноцветной плетёной сумке, сын с огромным сожалением ругал её за нелепое, похожее на ртуть детство. Также, он благодарил мать за драгоценное творческое начало, которое она в него когда-то заложила.       Университет принял меня таким, каков я есть. Повзрослевший Леонид удобно уселся в одну из поломанных вагонеток американских горок познания, застегнул ремни покрепче, состав тронулся. Стервозное время взросления не стояло на месте. Оно, подобно старому встревоженному путнику, поднималось по скале инопланетного происхождения всё выше и выше, как в какой-то очень нехорошей сказке для очень нехороших детей.       В дни обучения, в дни смерти, я без устали слушал музыку Мэнсона, но только разве что где-нибудь в магазинах, где-нибудь в интернете, заседая за компьютером какого-нибудь богом забытого кафе.       Пятница. Вечер. Меня опять избили. Приезжим спортивным ребятам не понравилась моя футболка с изображением Мэнсона. Лезвия ножей задели некоторые вены. Когда я приковылял домой, кровь сочилась так, что ею можно было наполнить небольшой стаканчик. Что я и сделал. Перед глазами деревянными хвостами в потолок смотрели кисти, я взял одну из них, окунул вершинку в кровь и поднес к белому, закрепленному на фанере ватману. Однажды этот рисунок в будущем будет закончен. Настоящий художник свой первый портрет нарисует кровью. Год я жил на слишком мелкие деньги, почти на железо. На начальных этапах кормился за счет остатка. В отличие от нее, я не шатался по привозам и мусоркам, не собирал всякую хрень. Принял решение в пользу гордости.       На пост заступает история с добрыми верующими протестантами-пятидесятниками, молящимися на неведомых языках. Их молитвы смешны и опасны для незакаленной психики. Мне чудилось, будто мать говорит со мной. Она приходила во снах, голая и обгорелая, плоть пузырилась, рот криками тысяч женщин взывал о помощи, давая знать, что сейчас, она в аду. Я срочно искал ведьму, гадалку, чтобы та растолковала сумасшествия, возникшие в результате автоматического самовнушения чего-то неясного. Секты пользуются несчастьем жертв. В период несчастья разум затмевают гноящиеся эмоции, пробуждающие ядовитый гомункул доверия.       Когда тело матери спустили с пятого этажа и увезли в морг, я почему-то нарисовал для себя бога-защитника. Отчетливо вспоминаю кадры, в которых отчаянно молил его о благополучном исходе проблемы. Господь, оказывается, имел хороший слух и чувство юмора. Он быстро услышал молитвы и забрал мать. Я остался один на растерзание родственников, соседей и ещё одного богатого жирного псевдо - человека, который в закоулках помыслов взращивал соображение отобрать у меня жильё.       Встретил ребят на вокзале. Высокий парень в белой кофте, с измученным лицом, раздавал пригласительные листовки на фильм, название которого я не запомнил. За ним в разбросанном беспорядке, бегая туда - сюда, такую же рекламу толкали другие поломанные люди. Я сторонился их, а отчаяние, смешанное с мудрой хитростью, толкнуло к действиям. Пришлось заговорить с человеком, обладающим длинными ногами. Забавный великан из советского мультфильма улыбнулся.       За мной еще увязался тот ненавистный мамин любовник.       Виктор представлял собой простого, в край глупого парня. Женщина полюбила Виктора, а что осталось мне? Наказание, упакованное в религию из атомного реактора? Мать упреками регулярно говорила, что, мол, спишет все наследство Виктору. А меня швырнет в пасть улицам, чтоб узнал жизнь. Однажды в коридоре у нас с Витей произошла поножовщина. Все могло закончиться иначе, если бы не вмешались соседи.       В течение недели я и мамин любовник пытались хоть как-то расшевелить простор в комнате. Делать нечего. Пошли на фильм. После просмотра, в страхе перед надвигающейся действительностью, я вышел к алтарю, и неискренне помолился молитвой покаяния, повторяя каждое слово вслед за пастором. Осатаневший сирота рассказал дяде о проблеме с вещами. Преподнёс ситуацию в форме предложения помочь нам вынести всего один шкаф. Брат во Христе согласился. На следующий день великаны посетили обитель зла. Увидели проход, увидали забитую тоннами старья полость жилплощади, и к их разумению ада прибавилось намного больше истины.       Принц лицемерия ходил в церковь и делал вид, что верил, хотя в тайное время, не подмеченное братьями, как и в прошлые школьные годы, он по старому обыкновению забегал в магазин, чтобы с упоением послушать песни дядюшки Мэнсона. Потом в среду, в субботу и воскресение, он снова шёл в церковь, поднимал правую руку, которой частенько любил мастурбировать, и пел эти одни и те же отороченные песни. Так длилось пять недель кряду. Послушными овцами дерьмо постепенно выносилось. В комнате с обнажившимися серыми слезающими со стен обоями, осталось только чёрное поломанное пианино.       Я мечтал о любви. Мне необходима девушка, мне необходим секс. Диалоги с религиозными конформистами на тему вторых половин перерастали в агрессивный спор. Спор на почве несправедливости перетекал в конфликт. Пятидесятники говорили следующее, и это «следующее» приводило бунт в неукротимую ярость, которую один лишь Мэнсон кое-как успокаивал. Мол, подожди парень, в тебе разум, а разум – это сила быть не таким механизированным. На собственном примере нужно доказать миру обывателей, что любовь на самом деле существует для всех - даже для фриков. Следуя мнению пятидесятников, любовь самой некрасивой девушки тоже нужно заслужить. Слова резали нервы, причиняли душевную боль, от которой хотелось прыгать на стены церкви и в порыве гнева царапать обои и кожу. Наивный безумец требовал от их бога бесплатной любви. Любви взаимной. Любви, любящей меня за то, что я есть. Подросток рисовал ее. Этот идеал, будет любить меня больше, чем себя и маму, и я тоже буду любить ее больше, чем себя, и уж, тем более, больше чем мою обезумевшую родительницу. Избранница в любой момент готова взять демона за руки и прыгнуть со мной на спонтанную кончину - улететь в камень, ради того, чтобы не жить. Черты лица половинки из страны мечт безупречны. Её тело беспредельно сексуально. Она с легкостью сумеет воспроизвести любой вид развратного танца - танца жизни и смерти.       Как-то я сунул пастору черновую версию начала старого фантастического произведения, где красочно описан побег. Герой убегает из приюта, находящегося в глубине вымышленного леса. В одной из глав повести я по пунктам изложил требования к качествам невесты. Пастор ударился в гнев. Его лицо стало плоским и газетным, будто по нему вдарили толстенной книгой Дьявола размером с оконную раму. Он хотел отлучить меня от церкви, но делать этого не стал, ибо знал, что работаю я уже в охране, где получаю гораздо больше денег, чем от работы курьером. Они все еще наивно надеялись регулярно вздымать с меня хоть какую-то прибыль. Понимаю. Всё-таки помогли мне избавиться от вещей.       Осталась функционирующая видеоаппаратура: видеопроигрыватель и новый маленький черно-белый телевизор. Всё подключил и оставил на полочке, чтоб иногда доставать эту совокупность и смотреть на ней запретные христианством фильмы. Первые шаги к свободе потихоньку отлучали от церкви. Работая в охране, смотря за спящими объектами, ночами я готовился к вступительным экзаменам. В комнате сопело поломанное пианино. Прошли шесть нуднейших недель.       Я не пришёл на одну проповедь из-за лени. В церкви уныло, тесно, жестоко. В банальных скудных кулуарах душу рвало от стен замкнутой пропаганды. Вроде слоны выкинули все, а покусанное пианино мешает мне, стесняет меня и разгул моих идей. Тошно. Прошлое, как ленивый жирный ящер, вроде как хочет уйти, а пианино будто стоит у него на хвосте, а тот рычит, испускает из клоаки газы, но двинуться не может. Я задыхался. Скорая помощь вновь ночами зачастила. Будучи озадаченным, я обратился к братьям за помощью. На вопрос ответил незнакомый уродливый мужчина. Взял так ласково и так гомосексуально меня за руку, положил мою ладонь на свою лапу, и обличительно прогудел:        - Дорогой, ты пропустил нашу проповедь… Мы почти освободили твою комнату от мусора Дьявола. Ты пропал, а мы за тебя молились, но ты умышленно не пришел, а одна пропущенная лекция – это, считай, целые годы. Ты хочешь использовать нас и пришёл в церковь, не ища бога и его святой воли, а ища только корысть. Мы не хотим, чтоб ты приходил к богу только из-за корысти. Мы хотим, чтоб ты шёл к спасителю нашему Иисусу Христу с благодарностью и с желанием послужить. Утвердись в вере. Мы не твои рабы, мы делаем это по воле Иисуса. Ходи на проповеди, плати десятину, не пропускай служения, и тогда, когда мы убедимся, что ты вновь крепко уверовал, мы поможем тебе вынести твое пианино…       Он желал совокупить мое сознание. Сюда приплюсовывается ещё один случай. Как-то раз они у меня случайно откопали диск, - небольшой сборник ужасов. Там и «Чужие» были, и «Восставшие из ада». Меня серьезно выругали и сказали, что подобные фильмы, утянут от бога в ад, где я буду мучиться, плакать, кричать веки вечные до скончания времен. Пианино вынесли спустя две недели после обличающего разговора. Комната освобождена. В финале фанаты Иисуса наняли грузовик с внушительным кузовом, туда они сгрузили остаток. Огромный холм хлама вырастал из кузова и тянулся верхушкой к небу. Этот хлам и есть мамина душа. Мамина душа проклинает меня за то, что я решил избавиться от ее вещей. Когда крепкие парни ногами ломали доски, ощущалось, будто они ломают не доски мебели, а ее кости, - кости моей матери, а она кричит, буквально разрывается криком, тянет ко мне поломанные окровавленные руки и взывает о помощи.       Грузовик уехал от дома в неизвестном направлении. Хлынул озлобленный дождь. Вспомнил, как маму отпевали и как унылый священник в чёрном одеянии с кадилом в руке распространял дым, в котором я прояснял для себя плывущие под свод бесовские образы. Видел в дыму её тело и лицо, её раскрытый в истошном крике рот. Тело, лежащее в гробу для нищих, стало не то синим, не то коричневым, лицо застыло в гримасе страдания. Глядя на окоченелый труп, на связанные железной проволокой руки и ноги, мое подсознание штурмовала картина: мать, в попытках освободиться, плыла по огненной реке в последние круги. Я ненавидел её за то, что однажды насмешливый случай поселил меня именно в ее матке.       Всплывали мысли о суициде. В подсознании зазвучала грустная песня из «Mechanical Animals» – единственная нить, удерживающая меня в мире живых над всепоглощающей пропастью. Желание узнать, что там дальше спрятано для меня в глубинах космоса, откладывало роковой шаг с крыши. Что там, в этом океане, за его волнами, за его глубиной, за самим океаном? Скрытые ответы мотивировали продолжать.       Спустя пять недель, я отступил.       Часто хожу на привоз. По сей день, там продает холодное оружие парень - мой бывший христианский наставник. У старших братьев в их церкви заведено обретать учеников - младших по возрасту, и вести над ними шефство. Харитон, встречая меня, постоянно говорил о страшном суде и о том, как я буду давать ответ за каждое праздное слово, уроненное с неосторожных уст. Иисус ждет меня? Бог терпит долго? Я попаду в ад, если не буду ходить в церковь, но перед смертью обязательно стану инвалидом за то, что отрекся? Хватит с меня этих больных упреков.       Жизнь бежит далее, и, представьте себе, инвалидом я не стал, и, представьте себе, даже не умер. Христианский бог садистический и стереотипен. Он требователен и нет никакой любви в той церкви, в которой считают, что любовь необходимо заслуживать. Что это за любовь такая, которую надо заслужить? Что за любовь эта, ради которой необходимо становиться каким-то универсальным человеком? Что за любовь это, ради которой следует следовать чужой воле? Что это за любовь такая, ради которой следует следовать не самой любви, а прихоти чиновников и пустословов? Лучше холостым онанистом бродить всю жизнь от блудницы к блуднице, чем следовать подобной божьей воле. А их христианская справедливость, в которой будут прощены убийцы, педофилы и насильники только за то, что перед смертью произнесли молитву покаяния и признали Иисуса своим богом и спасителем, чего только стоит? Порядочные люди, которые никогда ничего плохого никому не сделали, но выбрали путь в пользу агностицизма и науки, попадут, как говорят сектанты, в вечную агонию только за то, что не захотели стоять на коленях и отреклись от духовного рабства? Где справедливость? Почему невиновные должны быть покараны огнем за выбор не принимать в сердце мертвого самозванца из загнивающей под солнцем древности? После дегустации опиума итог таков: справедливость это вымышленный вид цветка, который здесь не растет. Доброта - это миф, а физическая и ментальная корысть – это повседневность.       Первые страницы прозы печатались на старой маминой печатной машинке. В постоянстве демон изображал интернат с восстанием озлобленных на тяжелое детство подростков. От них я скрывался в тёмном лесу около озера с гигантскими пиявками. Кисти уставали, писатель, после актов тайной мастурбации, смотрел в потолок, а оттуда в него указательным пальцем тыкал бог. Слова бога из моего или же из чужого подсознания тысячами вентиляторов шумели в организме нашего слуха. Двойственные чувства я записал на чистом листке бумаги – «любви достойны слабые тела, а сильные должны предаться смерти» - первая концепция, а точнее заглавная линия фундамента к идее нового персонажа – мёртвого одноклассника, обреченного инициироваться в рок-звезду, а после в Демона Мести. Любви достойны слабые уроды, а сильные должны подохнуть!       Вывод. Христианский бог – это невидимый огромный зомби, выращенный в великой лаборатории человечества. Человек создал бога, человек создал из ребра бога религию, бог трахнул религию, религия родила Иисуса, Иисус трахнул всем мозг, сдох, может быть, потом воскрес, но это далеко не факт, а затем, улетел на летающей тарелке в иные миры. Пока сознание в целостности, надо побыстрее валить из этой церквушки - жалкого подобия сумасшедшего дома, этакого тайного клуба душевных пидорасов, ебущих самих себя и других двадцать четыре на семь.       Чтобы спровоцировать секту на изгнание я хотел показать пастору еще один опус, а именно начертить на своем члене перевернутый крест, сфотографировать сие современное искусство, а потом разослать всем прихожанам по интернету. Не стал пока этого делать, так как был занят ремонтом, новой работой и подготовкой к экзаменам. Ностальгия, белая рубашка, опрятный внешний вид и до дыр заслушанный Мэнсон – в этом строгом имидже и в старых кроссовках, я приподнялся на еще одну жизненную ступень.       Совесть обжигала редко. Разве что относительно церкви, когда я в правой руке держал хуй перед монитором, а в левой - трубку советского телефона. На том конце провода вещал пастор, наставляя сверхозабоченную сущность на праведный путь. Во время таких разговоров я онанировал на фото, на которых родная мать осуществляла минет Виктору.       Меня не устраивал их унылый, похожий на гроб абсурд, а информация из уст проповедника - это все те мамины вещи, которые из комнаты сами собой с помощью чьей-то волшебной палочки почему-то перекочевали мне в голову. Их песни смешны и глупы прямо как простейшие одноклеточные - у них есть белок, пару движений, а смысла нет. Одно и то же. Одни и те же песни постоянно сверлили уши. Ненавижу христианские песни! Это как секс с чучелом собаки, в процессе которого тебе умудряются зашивать губы.       Не с кем поговорить и некому взять меня за руку и искренне понять душевные тяжести. Музыка Мэнсона как бы протягивала руку, когда я оказывался на пике отчаяния. За его лирикой я видел мечту. Мечта помогала переступить грань и быть дальше, чем боль.       В один из пятничных вечеров я забежал из вежливости на парочку собраний. Присутствующие кошелки посмеялись с моего решения получать высшее образование. Я разозлился и убежал гулять по конкретной улице, где разными кривыми столбами стояли развратные и подвижные шлюхи - небоскребы. При виде ночных бабочек у меня рождался странный досуг. Я тихонько подходил к проституткам и обманом просил их показывать языки на всю длину. Глупые как медузы путаны видя во мне потенциального клиента, открывали пасть и с удивленным удовольствием демонстрировали столь мной любимый оральный орган. Однажды я заигрался и разозлил дюжину сутенеров в малиновой тачке. Четыре километра бежал от них. Спас полицейский патруль. Копы забрали меня с супермаркета, в котором я спрятался, и привезли домой. Шлюх более не беспокоил. Шатаясь делами по кварталам, демон слушал панк.       Я разбил ногой рамки, связывающие свободу в чем-либо. По вечерам перед ночными прогулками взял себе в привычку наносить грим. Накладывал на лицо белую краску, а глаза очерчивал чёрными тонами, этим полностью имитировал мёртвеца. Экс-братья дальше молились на неведомых языках, внушая мне, что я без них беспомощный пластилин на светло-зеленой поверхности раскаленной лампочки, а Мэнсон своим творчеством дальше продолжал дарить мне веру в собственные силы. Сколько же я открыл в себе креативного, когда постепенно уходил из церкви! Понял, что во мне живут художник, писатель, актер, поэт, даже музыкант. Черновик под боком впитывал в себя многочисленные скелеты стихов, которые не имеют ни формы, ни смысла, ни рифмы, ни ритма. Первые попытки безобразные, брутальные и смелые. Что мне еще для счастья нужно? Да ни хрена, кроме славы, поклонения ногам моей демонической персоны, кучи денег, массы времени на секс и рок-н-ролл. Я буду заниматься творчеством до последнего вздоха, до полной остановки сердца. После смерти мой призрак шрамами разрисует ваши бессмысленные лица.       По дороге встретил старый ресторанчик, в нем ужинали нищие. Воспоминание разорвал чей-то крик. Обвинительный вопль испускали жирные мамаши. Сын одной из них прочел мое стихотворение и вдохновленный содержимым попытался прирезать отца. Старик отделался легким шрамом на шее, а отпрыска кинули в дурку. К сожалению, молодые люди смешивают концепцию песен исполнителей со своим каким-то неправильным «Я». Вырывают слова из контекста или сами для себя придумывают неверный смысл. Люди слышат то, что хотят слышать и видят то, что хотят видеть, а из – за неверного понимания сквозь призму глупости истинного посыла того или иного произведения, выходят последствия, за которые почему-то отвечают артисты…