Фальшивое

      Эвелин запрокидывает голову, осушая очередной флакон обезболивающего зелья, с трудом сглатывает горькую пахучую жидкость, шумно дышит, как лошадь раздувая ноздри. Зубы сцеплены — нельзя, чтобы ее сейчас стошнило. Зелье должно подействовать.       Поданный служанкой-эльфийкой кубок с вином, Эвелин осушает в один глоток. В голове тут же приятно гудит, а потом к вискам подступает боль. И она тянется за еще одной порцией обезболивающего. — Вы же умрете! — в ужасе восклицает тоненькая, похожая на цыпленка, эльфийка.       Эвелин лишь морщится от ее слов. Умрет — она знает, что умрет, она лишь хочет, чтобы это случилось не сию минуту. Она еще не нашла его…       Рассвет дребезжит на горизонте, тоненькая белая полоска вдалеке с каждой минутой становится светлее. Эвелин встречает рассвет на террасе Зимнего Дворца, попросив у своих друзей всего лишь полчаса тишины перед тем, как в очередной раз им предстоит пройти по запутанным путям через элувианы. Вот только Эвелин знала, что это ее последнее путешествие. — Он ждет меня? — спросила она служанку, ничуть не сомневаясь, кому принадлежит ее верность. Эвелин гладит пальцами эльфийский амулет, висящий у нее на шее, и ответ ей вовсе не требуется.       Нет, не ждет, — зачем тешить себя иллюзиями. В его мире, который он хочет построить, ей не было места. Теперь она понимала, слишком хорошо осознавала, сколь велика между ними пропасть. За два года она разрослась, наполнялась ужасными слухами, множилась недоверием окружающих. Ее вера в эльфийского отступника была смешна, была почти помешательством. Кто-то жалел ее, эту несчастную любовь, кто-то зло усмехался.       Эвелин Тревельян уже давно научилась не обращать внимание на все шепотки, научилась закрывать глаза на осуждение, насмешки, неодобрительные взгляды. Все это было не важно, пока Солас был рядом, пока в его объятиях она находила тепло и покой. Пока, прижавшись к нему, она пряталась от злого мира и чувствовала, как все тревоги разом уходили, когда он обнимал ее в ответ.       Но Солас ушел, не посчитав ее достойной даже прощания, оставил один на один с этим миром, который всегда был к ней слишком жесток. Он никогда ей ничего не обещал, и Эвелин принимала это, в тайне надеясь, что, может быть, когда-нибудь она заслужит его доверие.        Эвелин искала утешения в историях, похожих на сказки, в сказаниях и глупых верованиях. Так, крупица за крупицей, она собирала информацию о сфере, что это вообще такое и можно ли ее починить, узнала о эльфийских богах и предателе Фен`Хареле.       А сегодня мистический персонаж приобрел реальные черты — родные, такие важные; обрел голос, шептавший ее имя с превеликой нежностью. Как наяву почувствовалась твердость спины, на которую он водрузил ее когда-то давно, вынося из храма, и тепло рук, поддерживающих под коленями.       Новый приступ боли заставил скрючиться в слишком широком кресле, согнуться пополам. У нее была огромная армия, было влияние и любовь народа. Даже были все ответы, которые она так долго искала. Чего у нее не было — так это времени; мутная, расползающаяся перед глазами дымка красноречиво намекала, что борьба бессмысленна. Эвелин и сама это понимала, вот только оставалось еще одно — самое важное, что необходимо было завершить. Переждав эту вспышку, она решительно поднимается на ноги, оборачивается к напуганной девчушке и улыбается ей, так искренне, как только получилось. — Я приду, — уверенно сказала она. — Передай ему это, пожалуйста.

***

— Солас, — выдыхает она знакомое имя. Оно слетает с губ легкой, привычной мелодией, вот только тон у этой мелодии против воли сменяется минором; в этом коротком выдохе все: и горечь, и радость встречи, и тоска, и… боль.       Эвелин кричит, падает на колени, держась за руку. Боль отрезвляет, с глаз разом схлынула поволока.       Солас неторопливо приближается к ней; в глазах на мгновение загорается целая бесконечность, и вдруг рука больше не болит.       Она медленно, неуверенно встает, смотрит в такие родные — все еще родные глаза, и все слова, что она готовила на протяжении двух долгих лет, вся накопившаяся боль и тоска — все это проносится разом в голове и исчезает, становится неважным, незначительным. Он здесь, она видит его, а больше ничего не важно.       А Солас смотрит на нее с нежностью, знакомой, щемящей душу тоской. — Должно быть у тебя есть вопросы? — спрашивает он. Эвелин в ответ лишь качает головой.       У нее нет вопросов, никогда их не было. Она узнала все, что хотела узнать о нем, и имя — его другое имя — ответило ей разом на все.       Путь сюда был трудным, и лишь одна сила воли, лишь желание еще раз увидеть его, гнали ее вперед. И каждый раз, когда силы покидали ее, когда глаза заволакивало пугающее марево, она сжимала на груди подаренный им когда-то амулет и шептала его имя, как заклинание.       Она боялась, что не дойдет сюда, еще после возвращения из Библиотеки она почувствовала, что силы почти иссякли. Проклятая метка, полученная когда-то по нелепой случайности, наконец, требовала свою кровавую дань, от этого было не сбежать и не спастись. Да и зачем? Ее война окончена, она победила. А вступить в новую она и не смогла бы. Только не против него.       Эвелин делает шаг, еще один, и утыкается холодным носом в теплую шкуру на его плече. Прижимается всем телом, и чувствует, как его руки взлетают за ее спиной и притягивают к себе в ответном порыве. Он прячет лицо в изгибе ее шеи, водит руками по спине, и ему кажется, что прошло не два года с их последней встречи, а тысячелетия или — всего лишь секунда. Ничего не изменилось, она по-прежнему смотрит на него глазами полными любви и восхищения. Она пришла сюда к нему через боль, через страх и вопреки всему, снова удивив. Снова доказав, какая она сильная.       И она ни в чем его не обвиняла. — Я знаю, — выдохнула она. — Я все знаю.       Левая рука вспыхнула ядовито-зеленым в последний раз, Эвелин не вскрикнула, не предприняла ничего, только ткнулась холодными губами, мазнула ими где-то у уха, и Солас почувствовал, как тело в его руках вдруг расслабилось и обмякло. — Эвелин… — неверяще прошептал он. Почему… как это могло произойти? Так не должно было быть!       Он держал ее, раз за разом встряхивал, крича ее имя, но она была в его руках тиха и безмятежна, на губах застыла едва уловимая настоящая улыбка.       Она никогда ни о чем его не спрашивала… Она знала…       Солас подхватил ее на руки, шагнул к элувиану, надеясь, что, быть может, для нее еще не слишком поздно.       Сердце рвалось на части, в груди сделалось мучительно больно. Он не любил ее, но она была его совестью, его якорем в этом безумном мире. Он не желал для нее такой судьбы, он хотел, чтобы она жила… Эгоистично, неправильно — Солас знал, что людская раса погибнет, она не станет исключением. Придя сюда, она решила свою судьбу — она отказалась воевать с ним. Он мог бы ей дать еще несколько лет, она прожила бы их без его метки, без боли. Но Эвелин не захотела больше сражаться. Так почему… почему он не может уважать ее решение? Почему он не может отпустить ее?       Зеркальная гладь озарилась ярким светом, когда Солас шагнул в сияющую пустоту, прижимая к себе ее — Эвелин Тревельян — шемленскую женщину, выполнившую свою роль и уже не нужную, но почему-то все еще слишком важную. Свет вспыхнул, растворяя их силуэт и угас, оставляя чернеть огромную раму под лучами холодного солнца.       Где-то вдали завыл одинокий волк.